Московские поэты о времени, речи и насилии

«Травматический опыт не меняет речь, он ее уничтожает»

Поэт, управляющая книжным магазином «Порядок слов» в «Электротеатре Станиславский»

«Я родилась в рабочей семье в маленьком таежном городе. Моя мать двадцать пять лет проработала на заводе, отец был водителем. Последние пятнадцать лет своей жизни он работал дальнобойщиком — это очень похоже на миф, но это правда. В девяностые отец был замешан в каких-то криминальных делах, был таксистом, — наверное, продавал водку и наркотики. У меня сохранилось несколько фотографий, где вся его братва стоит на могиле застреленного друга. Его друзья постоянно умирали, а в нашу квартиру постоянно приходили «мусора», так он называл милиционеров. Мать была первой на деревне женщиной, я помню, что начальник милиции пытался за ней приударить. Так и жили.

Думаю, на мое формирование как поэтессы в большей степени повлияли не родители, а подруги мамы по студенчеству. После первого класса мама отправила меня на все лето к Жеке и Ире. Жека была и остается детской тренершей по парусному спорту, Ира занималась графическим дизайном и крафтом. Именно они показали мне, что можно заниматься творчеством. Они дарили мне книги, говорили со мной, как со взрослой, и всегда бережно относились ко мне и к моим чувствам. Семь лет подряд каждые каникулы я уезжала в Иркутск к Жеке и Ире, это было место отдыха от домашнего ада.

Лет в четырнадцать я написала свой первый поэтический текст. Это было не стихотворение, а текст рэп-песни с глубоко философским смыслом — о том, что время делает с людьми. Потом я пошла к соседу, у которого был компьютер, и в программке eJay 4 написала музыку для этого текста. Песню я так и не исполнила. Моя тусовка, как и все субкультурные подростковые тусовки, была сильно иерархизирована, и на девочек никто не смотрел как на способных писать и делать музыку — там, как водится, были свои звезды-пацаны, которым все поклонялись. Такая расстановка надолго отбила у меня желание писать стихи, потому что когда тебе четырнадцать и на тебя никто не смотрит, то и смысла нет ни в чем.

К тому же, дома творился кошмар: мать с отцом уже развелись, и у матери появился любовник-нахлебник, который был сильно моложе. Он часто бил ее, водил в наш дом стремных людей, которые смотрели на меня липкими глазами и лапали в любой удобный момент. Мне было не до творчества. Мне хотелось выжить в этом аду, чем я и занималась.

Все это время я смотрела на женщин, которые ждут мужчин с работы, из тюрьмы, от других женщин, — женщины постоянно только и делали, что говорили о мужчинах, которых никогда не было рядом. Я смотрела на это и не понимала, почему так происходит. Я думала про свою мать: вот она бодрая, молодая, красивая женщина, у нее есть дом со всеми бытовыми бирюльками, у нее есть стабильная работа, почему она не может отказаться от этого вечно пьяного упыря и страдает сама? Тогда я еще не знала, что такое феминизм, не знала слов «патриархат», «абьюз», «гендер» и вот этого всего. Теперь я могу себе объяснить все, что происходило в моем доме.

Мне было семнадцать лет, когда я ушла из дома, и двадцать семь, когда написала «Ветер ярости». Мне потребовалось десять лет, три года из которых я провела в кабинете психотерапии, чтобы разобраться внутри себя с темой насилия, переработать этот опыт. Но иногда я все равно возвращаюсь в то место, из которого ушла, потому что ничего до конца не изживается. Это как шрамы на теле: они не болят, но они есть, и ты знаешь, что они есть, видишь их на себе и замечаешь на других людях.

Я не думаю, что травматический опыт меняет речь (любую). Думаю, он ее уничтожает. Уничтожает все живое внутри. А речь, восставшую после катастрофы, мало кто услышит. Она невидимая, беззвучная. Нужно очень много сил, чтобы тебя услышали и посмотрели туда, откуда ты говоришь. Мой сборник «Ветер ярости» — это символическое возмездие. Он посвящен женщинам, которых я видела и которых я никогда не увижу.

Я знаю, что сегодня мстить немодно, и многие меня осуждают за это и за мою категоричность. Но из сообщений и писем женщин, которые читали эти тексты, я знаю, что для многих «Ветер» работает как терапевтическая сессия. Для некоторых — это также сообщение о том, что насилие, нормализованное в культуре, на деле является медленным убийством. Галя Рымбу (Галина Рымбу — поэтесса, литературный критик. — Прим. ред.) предположила, что «Ветер» — это руководство по самообороне.

Я печатаю сборник дома на обычном офисном принтере. Уже напечатала примерно полторы тысячи экземпляров. Книжки есть в Хабаровске, Америке, Бишкеке, Франции, и я буду печатать еще.

Я часто бываю на поэтических вечерах, поскольку это часть моей работы, я работаю в книжном «Порядок слов» и являюсь частью механизма, производящего события поэтического мира. Читаю своих коллег, многие тексты и поэтические практики меня волнуют, некоторые вещи я не понимаю, но поэзия — это продолжение и часть жизни пишущего, и если мне что-то непонятно, я думаю, что это связано с разностью опытов. Для меня важно, чтобы текст влиял на реальность, и я всеми силами стараюсь делать это в своей поэтической практике».