Эстонский язык живет в малоизвестной деревне у большого сибирского болота

На границе сибирской тайги и Васюганского болота целая деревня Николаевка говорит на сочном южно-эстонском диалекте, но на родине в Эстонии о них неизвестно почти ничего.

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ

Вальтер Ярик (64) – собственник местного магазина и снабженец. Правильная фамилия была – Ярг, но в советское время была изменена на Ярик.

Клава Ярик (девичья фамилия Лангер, 59) – хозяйка местного магазина и продавщица, жена Вальтера.

ВТОРОСТЕПЕННЫЕ ГЕРОИ

Раиса Менская (67) – в 1968-1996 работала учителем и классным руководителем в местной начальной школе. Школу закрыли в начале 2000-х годов.

Лариса Приманн (47) – заведующая клубом, крупнейший собиратель домашних историй в деревне. Три года назад сфотографировала все дома деревни и сделала из этих фотографий карту деревни.

Херманн Приманн (47) – бывший председатель совета деревни (1996-1999), держит пасеку. Брат Клавы.

Мила (Людмила) Лангер (61) – жена Херманна, сестра Вальтера.

Владимир Подсадников (58) – фельдшер деревни. Один из немногих русских в деревне, но эстонский язык понимает.

Николаевка - это не только эстонская деревня, где люди говорят на эстонском языке с южно-эстонским диалектом, но не умеют ни читать, ни писать на этом языке. За Верхним Суэтуком это единственная деревня в России, где я побывал за последние десять лет, лучше всех сохранившая эстонский язык. Но на родине об этой российской деревне эстонцев знают лишь единицы.

Даже по российским понятиям деревня Николаевка находится на краю света: рядом с крупнейшим в мире, по размерам, даже больше Эстонии, Васюганском болотом на границе Западной Сибири, в 700 километрах от Новосибирска. Дорога от деревни ведет в никуда. Единственная ведущая в деревню дорога, которая начинается от местного районного центра Кыштовки (заместитель руководителя района и прокурор по национальности эстонцы), в нашем понимании это – 50-километровая лесная и полевая дорога, которая после дождя становится совершенно непроходимой для обычного автомобиля. Даже автобус из районного центра не каждый день заезжает в Николаевку.

Именно поэтому эта деревня осталась эстоноязычной и эстонской, поскольку они живут – как бог на душу положит: русские и многочисленные для этого региона татары и казахи не особо забредали так близко к болоту. После распада Советского союза людей, попавших в деревню непосредственно из Эстонии, можно пересчитать по пальцам одной руки.

В деревне я испытал легкий шок, когда услышал, насколько они смогли сохранить знание эстонского языка. В том числе и молодежь, которая переезжает из деревни в многомиллионный Новосибирск, что является редкостью для молодых эстонцев, живущих в России.

После того, как я уехал из деревни, встретил в Новосибирске выходца из Николаевки 27-летнего Сергея Прикманна, который говорил хоть и на корявом, но абсолютно понятном эстонском языке. «Мы постоянно, когда встречаемся или созваниваемся, говорим с сестрой на эстонском языке, - сказал Сергей, который очень мечтает побывать в Эстонии. – Нужно еще заработать денег. А для этого нужно больше думать головой».

Но писать и читать по-эстонски не умеет большая часть жителей Николаевки потому, что они этому никогда не учились. По словам Анну Корб, которая изучала сибирских эстонцев, такая же история и с сетуской деревней Хайда в Красноярском крае, где сетуский язык еще в ходу, но писать ни на сетуском, ни на эстонском языке уже не умеют.

Клава: «Моя бабушка, Хямара Линда, родилась в 1902 году уже здесь. Прадедушка, Кеввай Самуэль, приехал из Эстонии. Но откуда он приехал – ничего не знаю. Когда мы были молодыми, нас эта история не интересовала. Теперь конечно было бы… Но эстонцы тут заканчиваются. Еще 10-15 лет эстонский язык тут будет и тогда все».

Вальтер: «В старости тут было как минимум 50 домов и человек 200 тут жили точно. Теперь всего 28 домов. Я сейчас пересчитаю. (Он считает так: сначала с одной стороны улицы, потом – с другой, всего коло 50 человек. Вся Николаевка – это одна длинная улица, около полутора километров – Я.П.) В соседней Березовке живут еще 20 эстонцев, все они уехали из Николаевка. (До Березовки – шесть километров – Я.П.)

Клава: «Когда 13 лет назад я еще была почтальоном, то у меня тут было 88 пенсий. Все они теперь уже умерли. Но 50 человек еще живут. У одной женщины муж – русский, и у одного мужчины жена – русская. Все остальные – эстонцы. Но в магазине все говорят со мной по-эстонски. Тут все говорят по-эстонски. У меня дети говорят со мной на эстонском языке, когда мы созваниваемся по телефону». (Сначала я в это не поверил, но позже Клаве позвонил 36-летний сын из Кургана, и Клава говорила с ним по-эстонски: «Я не могу сейчас говорить, перезвоню тебе позже». После разговора Клава почему-то сказала: «Трудный язык этот эстонский язык». – Я.П.)

Вальтер: «Только ругаются все на русском языке. Эстонский язык хороший, чистый язык, мы его не оскверняем. Только слово «kurat» говорим иногда».

Лариса: «Каждый праздник я собираю людей тут в клубе, делаем концерты. Сами поем, частично на эстонском языке: «Я хотела бы быть дома» или «Мои красивые синие глаза». Мы остались втроем, те, кто тут поет: я, Лангер Марина и Репкова Лариса. Раньше у нас был девичий ансамбль, назвался Vikerkaar, но последние девочки уехали в город. (Ансамбль «Радуга» действовал в 2000-2011 годах – Я.П.) Конечно, отмечаем Иванову ночь. Танцевали вокруг костра, но мошкара долго не дала. Пошли в клуб. Время было около четырех часов, когда люди разошлись».

Клава: «Все, кто знали эстонские песни, умерли. Эстонские танцы мы еще танцуем: караян, танец кузнеца (танцуется под песню кузнеца), полька. Брат Вальтера играл на гармошке, а мы все отплясывали танец кузнеца. Теперь брат Вальтера умер, на Иванову ночь некому было играть. Так жалко!»

Вальтер Клаве: «Говори по-эстонски!» (В какой-то момент Клава перешла на русский – Я.П.)

Клава: «Мы тут все говорим на сибирском эстонском языке. Настоящий эстонский язык мы не понимаем».

Лариса: «У нас «omõpõrõnõ“ (своеобразный – рус.) эстонский язык».

Вальтер: «Я знаю, что это такой язык, на котором у вас на говорят на юге. Но я не был в Эстонии. Не знаю, где она находится. (Смеется). Раньше дети были маленькими, а теперь нет денег».

Клава: «Я же не умею читать по-эстонски. В школы мы учили немецкий и буквы. Я по-своему могу прочить на эстонском языке, но смысла не пойму».

Херманн: «А я умею читать по-эстонски. Ты пришли нам свою газету, глянем, что ты о нас написал. Нам приятно, что нас не забыли. Только поп, или как это по-эстонски, который приезжает сюда из Новосибирска». (Имеется в виду пастор сибирской лютеранской церкви – Я.П.)

Раиса: «Когда я еще работала в школе, то на переменах все дети говорили по-эстонски. А в 1970-х появился телевизор, только тогда дети стали больше понимать по-русски. А то было так, что шли в школу и не знали русского языка. До того, как в Крутихе в 1960-х открыли восмьилетку и была только школа на четыре класса здесь в деревне, то эстонка редко выходила замуж, или эстонец женился на ком-то другом. А когда начали ездить в школу в Крутиху, то начали больше знакомиться с другими молодыми».

Лариса: «Тут обычно брали жену из своей деревни. Но если жить вместе сто лет, то все становятся родственниками. Возьмешь одну, возьмешь другую, смотришь – мы же родственники». (Смеется.)

Раиса: «Мы существуем тут, это уже никакая не жизнь. Ноги так болят, что просто невозможно больше терпеть. Ну, на самом деле, все болит, со всех сторон».

Клава: «Все начали существовать после того, как пришел Горбачев. Так мы тут и перебиваемся до сих пор. Даже дороги больше нет».

Вальтер: «Я каждое утро езжу в семь часов (в Кыштывку) за товаром. Если идет дождь, то дороги нет, но на Ниве можно пробраться. Иначе, ни одна машина не пройдет, но Нива хорошая машина. Поверь мне».

Раиса: «Самым лучшим временем был Советский союз. Никто богатым не был, все жили одинаково. Деревня была такой красивой, повсюду были сады, нигде не было крапивы. Молодых было много. Но тут исчезла «вирма» и все пошло. У нас была очень передовая вирма». («Вирмой» она называет местный колхоз «Красная Звезда» - Я.П.)

Вальтер: «После того, как колхоз развалился, я сказал мужчинам: создадим свою вирму. Десять лет занимались, но тут я умыл руки: солярку воровали, урожай воровали. Смотрите сами, как сможете, я всегда найду себе работу. Я уже с 17 лет начал шоферить. Много лет работал на севере на «Уралах» (грузовые машины – Я.П.). В 1972 году я был в Вилюйске (город в Якутии – Я.П.), там было минус 72 градуса! А обычно было минус 55-60 градусов. Как осенью заведешь машину, так она и работает до весны, выключать мотор не решались. Только если нужно было поменять масло, останавливали».

Клава: «Путин дал эту волю: делай, что хочешь. Но никакого толку нет. Путин должен приехать и посмотреть, как мы тут живем! Мы еще годик тут проживем. Тогда переедем к детям в Омск. Нам еще хорошо, что есть куда к детям ехать. А тем, у кого нет детей? Они должны тут умереть! Это – медвежий угол, где мы живем. Предки приехали сюда, и теперь мы тут мучаемся. А что делать? Судьба такая».

Раиса: «Смотри теперь, что делают: начали всем телефоны раздавать. Деревня вымирает, и теперь сюда добралась цивилизация» (Мобильной связи в деревне, конечно, нет, настольные телефон до сих пор были только в паре домов и в фельдшерском пункте – Я.П.)

Клава: «Тут люди вымирают. Умереть в 50-60 – это обычно, в основном – рак. Тут же радиация: в Васюганское болото падают ступени ракет. Мужчины из соседней деревни привезли ступень домой, и сделали из нее разные вещи. Совсем дураки, это же все радиация. Ну и таких семей, которые не пьют, тут, может быть, пять штук. У меня Вальтер не берет ни капли. И мы в своем магазине морро не продаем. Это все делают, и к нас пьяницы не ходят». (Морро Клава называет водку. Слово происходит от эстонского «mõru» - горькая – рус. – Что касается загрязнения, то траектория стартующих с Байконура ракет такова, что их вторая ступень обычно падает в Васюганское болото, что несет с собой загрязнение ракетным топливом, которое не успело сгореть во время подъема – Я.П.)

Лариса: «Я заведую клубом с 2010 года. Сейчас я на полставки и получаю 4000 рублей (60 евро) в месяц. Раньше была на полной ставке, тогда было хорошо, получала 13 000 рублей (185 евро) в месяц. Справляемся, у нас огород и животные. Продаем молоко, мясо и овощи. Скажи, сколько человеку нужно денег? (Говорю, все тратится, сколько не заработай – Я.П.) И если денег нет, все равно справишься!»

Вальтер: «А я говорю, что если ты так не сидишь, то голодным не останешься. Нужно, конечно, крутиться, но из сада и леса получит тут все. Каждый раз, когда идешь в лес, то четыре-пять ведер грибов получишь всегда. Раньше у нас было 40 свиней, больше содержать не можем. Мы, конечно, много вкладываем в картошку. Собираем картошку две недели, 450 мешков!»

Владимир: «Я работал киномехаником, тогда пошел закончил медицинскую школу. В 1983 году закончил и направили сюда. Я только тут работал. Когда приехал, то у меня в списке были 230 взрослых и 80 детей. Сейчас у меня 60 человек, из них 20 – пенсионеры. Детей трое: двухлетний Богдан и двое ходят в девятый класс. (Мать младшего Богдана тоже эстонка Ояперве Настя – Я.П.). Последние роды принял 15 лет назад. С лекарствами у нас нормально, как везде. Хорошо с этим нет нигде. Зарплата 10 000 рублей (145 евро) в месяц. Все время сокращают, хотя я считаю, что должны платить больше, за то, что ты тут работаешь. Жена (Ярик Мила) у меня санитарка на 0,7 ставки, ее зарплата 4000 рублей (60 евро) в месяц».