"Горе от ума" А.Грибоедова, реж. Владимир Рецептер

Все виденные мной постановки "Горе от ума", какими бы они ни были разными (от меньшиковской и ефремовской - там еще покойная Софья Пилявская играла, а Фамусова - Невинный, боже мой. - до нынешнего спектакля Малого с Юрием Соломиным в роли Фамусова) совпадали в одном: они были явлениями "большого стиля" (удачными или нет - вопрос другой), с именитыми исполнителями не только в главных, но и во второстепенных ролях, с кульминацией в третьем акте и мощной сценой бала (для Меньшикова даже специальную музыку Гаврилин написал, великолепную музыку). Питерский спектакль принципиально другой - камерный настолько, насколько возможно. Музыкальное оформление практически отсутствуют, только в 3-м акте из-за сцены слабенько звучит фортепиано. Декорацией выгорожена небольшая треугольная площадка, где в полном составе гости Фамусова, предусмотренные пьесой, не смогли бы разместиться при всем желании. Но зато оформление, при всей скромности, довольно точно стилизовано под ампир - и сценография, и костюмы исторические, без сегодняших общепринятых заморочек. Впрочем, заморочки при таком глубоком проникновении в природу драматургического текста вряд ли сделали бы спектакль хуже, разве что способствовали его более успешной коммерческой и пиаровской судьбе (В пьесе для этого так много возможностей. Вот Софья рассказывает выдуманный сон Фамусову: "И я искала траву какую-то, не вспомню наяву. " - ну так и напрашивается на "современное прочтение"). А если это обстоятельство в расчет не брать, то можно только, следуя за режиссером, увидеть то, что как будто бы всегда было в хрестоматийной пьесе из школьной программы, но почему-то в глаза не бросалось.

Во-первых, "Горе от ума" - это комедия положений. За сатирой в примитивно-школьном ее понимании это не всегда удается разглядеть. Но питерский спектакль позволяет воспринимать происходящее на сцене именно так: "шел в комнату, попал в другую" - практически Марко Камолетти получается. Собственно, свою социальную сатиру и философию Грибоедов нанизывает именно на водевильный сюжет, в которых он чувствовал себя органично, но надо же было проявить внимание, а еще и некоторую смелость, чтобы сыграть "Горе от ума" достаточно легко, не потеряв при этом глубины и ненадуманной сложности. Во-вторых, это пьеса о любви. Об этом, конечно, вроде бы всегда все помнят, но все равно то обстоятельство, что Софье предоставлен выбор между Скалозубом, Молчалиным и Чацким, и у каждого есть свои аргументы за и против, иногда отходит на задний план по отношению к обличительным монологам героя-резонера. Обличения у Рецептера тоже все на месте, и звучат настолько актуально, что, если дела так пойдут и дальше, "Горе от ума" скоро запретят вслед за "Боратом" (2-й акт и вовсе как будто списан с передовиц "Новой газеты"). Однако Чацкий, который их произносит, никак не тянет на героя: болтливый очкастый "ботаник", немногим лучше Репетилова (внешнее сходство с которым в спектакле максимально подчеркнуто, вплоть до прически, одинаковых очков и костюма, совпадающего до мельчайших деталей один в один у Чацкого и Репетилова). А ведь Софья Павловна его по-настоящему любит. Любила всегда, страдала, когда он от нее слинял, отправившись на поиски "ума", с грехом пополам нашла Молчалина, чтобы хоть на ком-то сердце успокоилось, и тут вдруг Чацкий снова явился-не запылился. Софье, конечно, обидно, она растеряна, готова все простить и снова его принять, но Чацкий, обвиняющий москвичей в том, что за три года ничего не изменилось, сам-то тоже не изменился, к Софье возвращаются все былые чувства, а возлюбленный только "вольность хочет проповедать", не до любви ему, то есть от нее он любви требует, а сам в ответ ничего достойного предложить не в состоянии. Дальнейшее поведение Софьи, оскорбленной в своих чувствах девушки, вполне объяснимо. Такая трактовка категорически не совпадает с выводами, к которым приходит, например, Гончаров в "Мильоне терзаний" и большинство его последователей (Гончаров, напротив, указывая на сходство некоторых ситуацих "Горя от ума", "Евгения Онегина" и "Героя нашего времени", противопоставляет горячечную искренность Чацкого рассудочности Онегина и Печорина в любовных делах, тогда как Софью, при всей симпатии к ней, воспринимает как жертву общества и уж конечно не допускает мысли о том, что причина ее поведения - женская ревность, вызванная неуверенностью во взаимности со стороны Чацкого), но в спектакле выглядит абсолютно естественно и убедительно

То обстоятельство, что к Грибоедову обратился именно Пушкинский центр, замечательно не только само по себе. Это действительно взгляд на Грибоедова через Пушкина, на "Горе от ума" - через "Евгения Онегина". Влияние комедии на роман очевидно, о генетическом родстве шедевров пишет в своих комментариях к "Онегину" Лотман, но вот так, в театральной практике это родство выявить, реализовать, тонко, с умом - не помнию ничего подобного. О том, что у Чацкого и Онегина был общий предполагаемый прототип (Чаадаев), можно прочитать в некоторых источниках. О сходстве Софьи и Татьяны мне литературоведческих исследований не попадалось (правда, я никогда пристально этим вопросом и не интересовался, возможно, они есть). А в постановке Рецептера сходство героинь становится очевидным без всяких текстологических исследований, просто по факту. Софья переживает по отношению к Чацкому первую любовь, искреннюю, глубокую, а тот не готов к этому, ему бы все высмеивать, разоблачать, ему нужно всеобщее внимание, одного преданного женского взгляда мало; когда же Чацкий, подобно Онегину оказывается готов ответить Софье взаимностью не только на словах, но и сердцем, у нее на горизонте, помимо друга Молчалина, еще и Скалозуб, который пусть и не генерал, как муж Татьяны, но "метит в генералы" (и не зря все-таки Евдокия Ростопчина, сочиняя свой "сиквел" "Горя от ума", сделала 43-летнюю Софью Павловну женой военного губернатора Скалозуба и наградила ее двумя сыновьями, которым на момент действия "Возврата Чацкого в Москву" 17 и 19 лет, и двумя дочерьми, 18 и 20 лет, тогда как действительному статскому советнику Молчалину в жену досталась некая полька Гедвига Францевна, от которой у него тоже четверо детей; ну а Чацкий, как и следовало ожидать, к 48 годам холост и бездетен). Помимо характерологии, родство пьесы и романа в стихах обнаруживается и в копозиции (в частности, в 1-м акте Софья, фантазируя, рассказывает отцу свой сон с чудовищами, во многом похожий на тот бал монстров, что увидит Татьяна в "Евгении Онегине"), и даже в отдельных репликах "Горя от ума", который Пушкин впоследствии иронически обыгрывал ("Герой. Не моего романа" - "С героем моего романа": "Но все оставили меня" - "Вы не оставите меня" и т.д.).

На самом деле питерский спектакль - вовсе не костюмированный семинар по сравнительно-историческому литературоведению. Это вполне живое театральное действо, не без фантазии (князя Тугоуховского, к примеру, играет девушка-актриса в всклокоченном парике, графиня-бабушка - с усами, Скалозуб держится и говорит как контуженый и т.д.), но в рамках, предусмотренных первоисточником (даже то обстоятельство, что Репетилов, влетая в дом Фамусова, растягивается на полу, тоже прописано в пьесе, но сыграно так непосредственно, что публика ахает от неожиданности). Правда, надо признать, что актерские работы - не самая сильная сторона постановки. Не потому, что они такие плохие. Но все как на подбор молодые исполнители делают персонажей Грибоедова, от Чацкого и Софьи до Фамусова и Хлестовой, ровесниками, причем не только внешне, но и по манере поведения. Отсюда "суровость", которую изо всех сил напускают на себя юные Фамусов и Хлестова, кажется наигранной. Не вполне внятен и финал: оттарабанив свой монолог и бросив в сердцах, как и положено, "Карету мне, карету!", Чацкий остается сидеть на стуле в сенях Фамусова, пока тот печалится по поводу мнения Марьи Алексевны.