Алексей Варламов Заметки о прозе Пушкина и Гоголя
Удивительно, насколько скуп, лаконичен и даже однообразен в отличие от Гоголя Пушкин не только в языке своей прозы, но и в ее сюжетных ходах и поворотах. Возьмем две его вещи, «Барышню-крестьянку» и «Капитанскую дочку».
Удивительно, насколько скуп, лаконичен и даже однообразен в отличие от Гоголя Пушкин не только в языке своей прозы, но и в ее сюжетных ходах и поворотах. Возьмем две его вещи, «Барышню-крестьянку» и «Капитанскую дочку». Общего между ними, казалось бы, совсем немного, но совпадения в судьбах и поступках героев, а также в авторских описаниях отдельных эпизодов поразительны – вплоть до употребления одинаковых слов.
Вот как, например, изображается встреча Лизы Муромцевой с Алексеем Берестовым в «Барышне-крестьянке» и Маши Мироновой с Екатериной Второй в «Капитанской дочке».
«Барышня-крестьянка»: «На другой день, ни свет ни заря, Лиза уже проснулась. Весь дом еще спал. (…) Заря сияла на востоке, и золотые ряды облаков, казалось, ожидали солнца, как царедворцы ожидают государя…»
«Капитанская дочка»: «На другой день рано утром Марья Ивановна проснулась, оделась и тихонько пошла в сад. Утро было прекрасное, солнце освещало вершины лип, пожелтевших уже под свежим дыханием осени».
Обе девушки идут одни по своим утренним дорогам, и в обоих случаях путь им преграждают собаки, а следом за ними появляются хозяева и просят не бояться.
«Барышня-крестьянка»: «И так она шла, задумавшись, по дороге, осененной с обеих сторон высокими деревьями, как вдруг прекрасная лягавая собака залаяла на нее. Лиза испугалась и закричала. В то же время раздался голос: «tout beau, Sbogar, ici…», и молодой охотник показался из-за кустарника. «Небось, милая, – сказал он Лизе: – собака моя не кусается».
«Капитанская дочка»: «Проснувшиеся лебеди важно выплывали из-под кустов, осеняющих берег. Марья Ивановна пошла около прекрасного луга (…) Вдруг белая собачка английской породы залаяла и побежала ей навстречу. Марья Ивановна испугалась и остановилась. В эту самую минуту раздался приятный женский голос: «Не бойтесь, она не укусит».
В обеих повестях владельцы собак «пристально» глядят на своих юных собеседниц и не желают быть узнанными. Алексей называет себя камердинером молодого тугиловского барина, чтобы уравнять свои отношения с хорошенькой крестьянкой, а сорокалетняя дама в белом утреннем платье из «Капитанской дочки» (и также в белом утреннем платье Лиза будет читать решительное письмо Алексея и не услышит, как он войдет в комнату) уклончиво говорит, что «бывает при дворе», но читатель легко догадывается, кто она на самом деле.
Иногда перекличка одинаковых мотивов построена по принципу противопоставления.
После встречи с Алексеем Лиза возвращается домой, и отец хвалит ее за раннюю прогулку. «Нет ничего здоровее, – сказал он, – как просыпаться на заре».
Возвращение домой (точнее, в тот дом, где она остановилась) Марьи Ивановны зеркально противоположно: «Хозяйка побранила ее за раннюю осеннюю прогулку, вредную, по ее словам, для здоровья молодой девушки».
Наконец и само переодевание дворянской девушки в крестьянское платье в одной из повестей служит легкомысленной и веселой проказой («Она примерила обнову и призналась перед зеркалом, что никогда еще так мила самой себе не казалась»), а в другой необходимо для спасения и выглядит зловеще.
«Ступайте, ступайте домой; да коли успеешь, надень на Машу сарафан», – говорит капитан Миронов жене, и это последние его слова, к ней обращенные.
В этом же наряде мы видим Машу пленницею Швабрина.
«На полу, в крестьянском оборванном платье сидела Марья Ивановна, бледная, худая, с растрепанными волосами. Перед нею стоял кувшин воды, накрытый ломтем хлеба».
Совпадение, впрочем, не только в деталях, но и в характерах и в историческом контексте. Берестов-старший, оставивший службу в 1797 году, похож крутостью на Андрея Петровича Гринева, вышедшего в отставку премьер-майором в 17… году. Бойкая девка Палашка, единственная крепостная Мироновых, которая заставила «плясать по своей дудке» изменника-урядника Максимыча и надоумила Машу передать через него письмо Гриневу с просьбой о спасении, напоминает Настю из «Барышни-крестьянки», «бывшую в селе Прилучине лицом гораздо более значительным, нежели любая наперсница во французской трагедии». Маша своей решительностью похожа на Лизу Муромскую и отличается от томной Марии Гавриловны из «Метели». В обеих повестях молодые люди, желающие жениться на любимых ими девушках, сталкиваются с непреклонной волей отцов, но если Гринев покоряется, то младший Берестов нет, однако судьба героев устраивается благодаря сметливости их возлюбленных.
Такого рода автоцитат, автопародий, реминисценций из собственных произведений, повторов и перекличек у Пушкина сколько угодно. Сцена чтения Лизой-Акулиной письма Алексея, в котором он просит ее руки, и, увлеченная, она не слышит, как он входит, есть не что иное, как парафраз восьмой главы «Онегина», когда Евгений застает плачущую Татьяну за чтением своего письма, и в обоих случаях следует решающее объяснение между героями и развязка; только в «Барышне-крестьянке» Лиза напускает на себя строгость и все оканчивается счастливо, а в «Евгении Онегине» Татьяна светскую маску откидывает и Онегина навсегда покидает.
Делалось ли это Пушкиным сознательно? Намеренно ли отсылал он читателя «Капитанской дочки» к «Повестям Белкина», а «Повестей Белкина» к «Евгению Онегину»? Едва ли. Скорее просто использовал первое, что приходило ему на ум. Образно говоря, кубиков у Пушкина было мало, но дома он строил гениальные.
И все же совпадение деталей между «Барышней-крестьянкой» и «Капитанской дочкой» не просто случайность или результат пушкинской небрежности, своего рода поэтической лености или экономности. «Капитанская дочка» по отношению к «Барышне-крестьянке» что-то вроде пародии наоборот, водевиль, оборачивающийся трагедией, или же трагедия, несущая в себе черты водевиля. Она вся построена на их столкновении, на диалоге серьезного и иронического, трагического и комического (это можно особенно ясно увидеть в образе родителей Маши Мироновой, чья смешная, едва ли не простаковская а ля-Фонвизин жизнь противопоставлена их страшной и героической смерти).
Там, где речь идет о Пугачеве и народном восстании, Пушкин суров и далек от игры. Но и ироническое начало повествования в «Капитанской дочке» – с французом Бопре и двумя кинувшимися в ноги гриневской матушке соблазненными им дворовыми девушками, и окончание, когда Маша Миронова едет в Царское село к государыне и просит у нее не справедливости, но милости, при всей своей серьезности и парадоксальности последней мысли максимально приближено к пародийному тону «Повестей Белкина». Особенно эта пародийность проявляется в образе жены станционного смотрителя (sic!) и племянницы придворного истопника Анны Власьевны, которая принимает участие в судьбе Маши Мироновой, рассказывает ей о распорядке дня императрицы и о которой сама Екатерина «промолвила с улыбкой: – А! знаю».
Наконец, и последние строки записок Петра Андреевича Гринева заканчиваются по-белкински комично: «Анна Власьевна хотя и была недовольна ее беспамятством, но приписала оное провинциальной застенчивости и извинила великодушно. В тот же день Марья Ивановна, не полюбопытствовав взглянуть на Петербург, обратно поехала в деревню…»