«Рождество приходило тихое»: рождественские страницы И.С.Шмелева и С.Н.Дурылина

Иван Сергеевич Шмелев (1873 — 1950) и Сергей Николаевич Дурылин (1886 — 1954) были современниками, выходцами из московских купеческих семей. Дурылины — калужский купеческий род, отец будущего писателя служил приказчиком у Капцовых, а потом открыл собственные лавки на Ильинке и в Богоявленском переулке. Купеческий сын Сергей Дурылин детство провел в Плетешковском переулке в Немецкой слободе. Учился в Четвертой мужской гимназии на Покровке. Воспоминания детства легли в основу автобиографической книги воспоминаний «В родном углу». Книга создавалась в киржачской ссылке в 1930-е гг., потом к работе над ней Дурылин вернулся в грозные дни Великой Отечественной войны, когда дом в Болшево оказался вблизи от линии фронта. Впечатления о старом московском укладе, о семье, родителях, о церковных праздниках стали спасительными в это тяжелое время. Впервые эта книга, написанная «во внутренней эмиграции» была издана в 2014 г. в трехтомнике писателя в издательстве журнала «Москва».

М.В.Нестеров. Портрет С.Н.Дурылина. 1926

Иван Сергеевич Шмелев — сын купеческого Замоскворечья. Несколько поколений его семьи жили на Большой Калужской близ Калужской площади. Детство в патриархальной семье, учеба в Шестой мужской гимназии в Замоскворечье, потом — на юридическом факультете Императорского Московского университета. После гибели сына во время большевистского террора в Крыму в 1920 году (точная дата до сих пор не установлена, как и место захоронения) семья Шмелевых в 1922 году покинула советскую Россию. Автобиографическая книга «Лето Господне» родилась в 1930-е гг. во Франции из серии очерков о московском укладе жизни, о живительной силе православных традиций. Первые очерки он адресовал Иву Жантийому-Кутырину, сыну племянницы жена, который заменил погибшего сына. Первая редакция книги была издана в 1933 году в Белграде, в серии «Русская библиотека», вторая — в 1948 году в Париже.

Супруги Шмелевы с Юлией Кутыриной и ее сыном Ивом Жантийомом

Давайте перелистаем страницы двух книг, рожденных в дни тяжелых испытаний в жизни авторов, написанных почти одновременно, в 1930 — 1940-е гг. Писатели не знали произведений друг друга, однако их рассказ о московском Рождестве звучит в унисон.

И.С.Шмелев: «Ты хочешь, милый мальчик, чтобы я рассказал тебе про наше Рождество. Ну, что же… Не поймешь чего – подскажет сердце.

Как будто я такой, как ты. Снежок ты знаешь? Здесь он – редко, выпадет – и стаял. А у нас повалит, – свету, бывало, не видать, дня на три! Все завалит. На улицах – сугробы, все бело. На крышах, на заборах, на фонарях, – вот сколько снегу! С крыш свисает. Висит – и рухнет, мягко, как мука. Ну, за ворот засыплет. Дворники сгребают в кучи, свозят. А не сгребай – увязнешь. Тихо у нас зимой и глухо. Несутся санки, а не слышно. Только в мороз визжат полозья. Зато весной услышишь первые колеса… – вот радость. »

С.Н.Дурылин: «Рождество приходило тихое, морозное, ясное. Оно не просто приходило: его встречали. Даже казенная гимназия встречала его каникулами: числа 21 отпускали нас на все святки, до 7 января, — и сами педагоги добрели к Рождеству. а в последний день занятий уроков не спрашивали, в читали что-нибудь вслух. Тут впервые за учебный год слышалось в классе не педагогическое, а художественное слово».

И.С.Шмелев: «Наше Рождество подходит издалека, тихо. Глубокие снега, морозы крепче. Увидишь, что мороженых свиней подвозят, – скоро и Рождество. Шесть недель постились, ели рыбу. Кто побогаче – белугу, осетрину, судачка, наважку; победней – селедку, сомовину, леща… У нас, в России, всякой рыбы много. Зато на Рождество – свинину, все. В мясных, бывало, до потолка навалят, словно бревна, – мороженые свиньи. Окорока обрублены, к засолу. Так и лежат, рядами, – разводы розовые видно, снежком запорошило.

А мороз такой, что воздух мерзнет. Инеем стоит, туманно, дымно. И тянутся обозы – к Рождеству. Обоз? Ну будто поезд… только не вагоны, а сани, по снежку, широкие, из дальних мест. Гусем, друг за дружкой, тянут. Лошади степные, на продажу. А мужики здоровые, тамбовцы, с Волги, из-под Самары. Везут свинину, поросят, индюшек, – «пылкого морозу». Рябчик идет, сибирский, тетеревглухарь… Знаешь – рябчик? Пестренький такой, рябой… ну, рябчик! С голубя, пожалуй, будет. Называется – дичь, лесная птица. Питается рябиной, клюквой, можжевелкой. А на вкус, брат. Здесь редко видишь, а у нас – обозами тянули. Все распродадут, и сани, и лошадей, закупят красного товару, ситцу, – и домой, чугункой. Чугунка? А железная дорога. Выгодней в Москву обозом: свой овес-то, и лошади к продаже, своих заводов, с косяков степных.

Перед Рождеством, на Конной площади, в Москве, – там лошадями торговали, – стон стоит. А площадь эта… – как бы тебе сказать. – да попросторней будет, чем… знаешь, Эйфелева-то башня где? И вся – в санях. Тысячи саней, рядами. Мороженые свиньи – как дрова, лежат на версту. Завалит снегом, а из-под снега рыла да зады. А то чаны, огромные, да… с комнату, пожалуй! А это солонина. И такой мороз, что и рассол-то замерзает… – розовый ледок на солонине. Мясник, бывало, рубит топором свинину, кусок отскочит, хоть с полфунта, – наплевать! Нищий подберет. Эту свиную «крошку» охапками бросали нищим: на, разговейся! Перед свининой – поросячий ряд, на версту. А там – гусиный, куриный, утка, глухари-тетерки, рябчик… Прямо из саней торговля. И без весов, поштучно больше. Широка Россия, – без весов, на глаз. Бывало, фабричные впрягутся в розвальни – большие сани, – везут-смеются. Горой навалят: поросят, свинины, солонины, баранины… Богато жили. «.

С.Н.Дурылин: «Чем вспоминается прежде всего Рождество в нашем доме? Прежде всего обилием всяких яств (но не питий)… Самый сытный, самый обильный обед в году был на Рождеество, и был сыт и обилен он для всех, званых и незваных… Всего вдоволь. «Вдоволь» это идет и с собственного плетешковского двора, где поуменьшится к празднику гусиное и утиное население, «Вдоволь» это идет от погреба, где стоят кадки с отличной солониной, и из кладовой, откуда немало банок с вареньем перенесено в дом».

И.С.Шмелев: » Перед Рождеством, дня за три, на рынках, на площадях, – лес елок. А какие елки! Этого добра в России сколько хочешь. Не так, как здесь, – тычинки. У нашей елки… как отогреется, расправит лапы, – чаща. На Театральной площади, бывало, – лес. Стоят, в снегу. А снег повалит, – потерял дорогу! Мужики, в тулупах, как в лесу. Народ гуляет, выбирает. Собаки в елках – будто волки, право. Костры горят, погреться. Дым столбами. Сбитенщики ходят, аукаются в елках: «Эй, сла-дкий сбитень! калачики горя-чи. » В самоварах, на долгих дужках, – сбитень. Сбитень? А такой горячий, лучше чая. С медом, с имбирем, – душисто, сладко. Стакан – копейка. Калачик мерзлый, стаканчик сбитню, толстенький такой, граненый, – пальцы жжет. На снежку, в лесу… приятно! Потягиваешь понемножку, а пар – клубами, как из паровоза. Калачик – льдышка. Ну, помакаешь, помягчеет. До ночи прогуляешь в елках. А мороз крепчает. Небо – в дыму – лиловое, в огне. На елках иней. Мерзлая ворона попадется, наступишь – хрустнет, как стекляшка. Морозная Россия, а… тепло. »

С.Н.Дурылин: «Хотя, разумеется, гимназия никак Рождество не праздновала: никаких елок в ней не устраивалось. Но зато давала возможность праздновать Рождество, как кому по душе и по обычаю, и в это празднование не вмешивалась».

И.С.Шмелев: «И в доме – Рождество. Пахнет натертыми полами, мастикой, елкой. Лампы не горят, а все лампадки. Печки трещат-пылают. Тихий свет, святой. Окна совсем замерзли. Отблескивают огоньки лампадок – тихий свет, святой. В холодном зале таинственно темнеет елка, еще пустая, – другая, чем на рынке. За ней чуть брезжит алый огонек лампадки, – звездочки, в лесу как будто… А завтра. »

С.Н.Дурылин: «Весь подсочельник и полсочельника посвящены стряпне и приготовлениям к празднику. Но к половине сочельника уже все готово. Дом весь вымыт, начищен, убран. Полы до блеска натерты полотерами. Годовой часовщик приходит, завел черные часы, проверил их ход: снизу им предстоит возвещать Новый год. Годовой же садовник осмотрел тропические растения, кое-что подрезал, кое-кому подсыпал землию Вся прислуга сходила в баню. Все — и хозяева, и прислуга — причастились, приготовили себе к празднику обновы: никто не встретит его в старом платье, в ношеной рубахе, в одеванном костюме… Елки в Рождественский сочельник у нас никогда не было: отец, как все старинные русские люди, считал, что во время рождественской всенощной не время для увеселений, хотя бы детских. И подарки нам дарили не под Рождество, а на Рождество. В день праздника, с раннего утра, приходили «христославы» — их всех принимали безотказно, провожали на кухню, где их кормили и давали денег».

Пимоненко Н.К. Христославы. 1880

И.С.Шмелев: » Топотом шумят в передней. Мальчишки, славить… Все мои друзья: сапожниковы, скорнячата. Впереди Зола, тощий, кривой сапожник, очень злой, выщипывает за вихры мальчишек. Но сегодня добрый. Всегда Он водит «славить». Мишка Драп несет звезду на палке — картонный домик: светятся окошки из бумажек, пунцовые и золотые, — свечка там. Мальчишки шмыгают носами, пахнут снегом.

— «Волхи же со Звездою питушествуют!» — весело говорит Зола.

Волхов приючайте, Святое стречайте, Пришло Рождество, Начинаем торжество! С нами Звезда идет, Молитву поет…»

С.Н.Дурылин: «Мы же всем домом собирались к обедне к Богоявлению…Как радостно было возвратиться в дом, где все проникнуто было праздником! Мы поздравляли маму и папу с праздником и получали от них подарки… На Рождество дарили большие вещи: коня, на котором можно было качаться, — такие кони были у брата и у меня, письменный столик с зеленым сукном (мне), большого солдата, стоящего на часах. новый игрушечный театр, а главное — книги, книги, книги».

И.С.Шмелев: «Идешь из церкви. Все — другое. Снег — святой. И звезды — святые, новые, рождественские звезды. Рождество! Посмотришь в небо. Где же она, та давняя звезда, которая волхвам явилась? Воя она: над Барминихиным двором, над садом! Каждый год — над этим садом, низко. Она голубоватая, Святая. Бывало, думал: «Если к ней идти — придешь туда. Вот, прийти бы… и поклониться вместе с пастухами Рождеству! Он — в яслях, в маленькой кормушке, как в конюшне… Только не дойдешь, мороз, замерзнешь!» Смотришь, смотришь — и думаешь: «Волсви же со звездою путеше-эствуют. »

Волсви. Значит — мудрецы, волхвы. А, маленький, я думал — волки. Тебе смешно? Да, добрые такие волки, — думал. Звезда ведет их, а они идут, притихли. Маленький Христос родился, и даже волки добрые теперь. Даже и волки рады. Правда, хорошо ведь? Хвосты у них опущены. Идут, поглядывают на звезду. А та ведет их. Вот и привела. Ты видишь, Ивушка? А ты зажмурься.. Видишь — кормушка, с сеном, светлый-светлый мальчик, ручкой манит? Да, и волков… всех манит. Как я хотел увидеть. Овцы там, коровы, голуби взлетают по стропилам… и пастухи, склонились… и цари, волхвы… И вот, подходят волки. Их у нас в России мно-го. Смотрят, а войти боятся. Почему боятся? А стыдно им… злые такие были. Ты спрашиваешь — впустят? Ну конечно, впустят. Скажут: ну, и вы входите, нынче Рождество! И звезды… все звезды там, у входа, толпятся, светят… Кто, волки? Ну, конечно, рады».

С.Н.Дурылин: » Елка и все, что на ней , были для нас не товаром, а даром доброго Деда Мороза, принесенным к нам в Плетешки из «некоторого царства, тридесятого государства»… Чего-чего не было на нашей елке! На самом ее верху была большая шестиконечная звезда, а вмней летящий ангел с небольшой елкой. эта звезда была неизменна: как бы не менялись украшения на елке, на верхушке ее всегда была эта звезда. У нас было к ней особое чувство. Это было образом великой Вифлеемской звезды. На верхних ветках елки, на тонких резинках привешивали летящих ангелочков, возвещающих в золотые трубы Вифлеемскую Радость… Но ниже вся елка во власти деда Мороза. Он развесил на ней причудливые стеклянные шары, сверкающие всеми переливами радуги… Но елка — дерево, и на ней висят чудесные плоды: хрустальные яблоки, наполненные цветным сиропом, китайские яблочки, вишни из марципана с леденцом, золоченые и посеребренные грецкие орехи. Многочисленный шоколадный народ поселился на ветках елки: тут и шоколадные кони, медведи, собачки, кошки и, наконец, даже и Дед Мороз из шоколада, держащий в руках крошечную зеленую елочку из гусиных перьев. Невозможно составить весь инвентарь картонажей, украшающий все ветки елки: львы, медведи, лисицы, сенбернарские сбаки, павлины, гуси, аисты, старички-гномы, домики, часы, лейки, яхты, луна, негры, рыбки всех величин и видов — и все это было наполнено и начинено драже и шоколадными лепешками. На ветках потолще развешаны были фигуры из пряников с наклеенными на них картинками.

Пряничные белые грибы росли на ветках, специальные елочные конфекты в пышных сорочках из золотой и серебряной бумаги и цветной фольги таились в гущине ветвей. Сверху донизу елка, как деревенская красавица, была увешана разноцветными стеклянными бусами и бусами из алых, янтарных и лиловых леденцов.

Пестрые свечи усеивали всю елку сверху и донизу. Под елкой на снегу из ваты сидел сам Дед Мороз…Елка стояла у нас до Крещенского сочельника — 4 января наступал конец «некоторому царству», вселившемуся в наш дом».