Как устроена справедливость в России

Пару лет назад Тома Пикетти приезжал к нам во Флоренцию с лекцией. Парадный зал Европейского университета, обычно полупустой, был забит публикой. На потолке летали амуры, студенты лежали на полу в живописных позах, а звезда современной академии рассказывал о неравенстве. Прославившийся одной книгой, Пикетти сам олицетворяет неравенство мира, в котором победителю достается все. Профессор трех университетов и советник оппозиционных лидеров Франции и Великобритании, он отказался от ордена Почетного легиона: это не дело правительства решать, кто тут в почете, пояснил он. Его родители, сообщает «Википедия», были троцкистами; но самому Тома хватило одного визита в Советский Союз, чтоб отказаться от иллюзий.

Теория справедливости

Говоря на английском с сильным французским акцентом, который так любит мир, Пикетти пересказывал ключевые темы своей книги, «Капитал в ХХI веке»; но сосредоточился он на веке двадцатом. В течение столетия наследства росли быстрее зарплат, и собственники богатели быстрее менеджеров. Открытый Марксом, этот процесс и есть причина растущего неравенства в западном мире; только мировые войны, включая и холодную войну, на время останавливали рост экономического неравенства. С точки зрения равенства лучшим временем были годы после Второй мировой войны, когда послевоенный бум в Америке, реконструкция Европы и противостояние Советскому Союзу кое-где создали успешное приближение к обществу всеобщего благосостояния. Но эти отступления капитализма были не циклическими процессами, а разовыми эпизодами; в целом в Западной Европе и Северной Америке неравенство постоянно – секулярно, как говорят экономисты, – росло в течение всего столетия. В конце века к этому процессу присоединились Китай и Восточная Европа, где неравенство сдерживалось политическими механизмами, перераспределявшими богатство или просто его уничтожавшими. Напротив, демократическая политика не обладает внутренними механизмами, ограничивающими неравенство. Исторически войны и социализм были самыми мощными факторами, способствовавшими равенству. Кроме прогрессивного налога, и особенно налога на наследство, Пикетти не предлагал новых мер.

Неравные итоги реформ

Амуры продолжали летать, а студенты уже разбирали свои шлемы – у одних дешевые велосипедные, у других дорогие мотоциклетные. Обсуждение экономического неравенства ставит моральные и политические проблемы, которые некомфортны для экономистов. То, что экономисты стали называть равенством, в философии называют справедливостью. В чем моральное оправдание неравенства и самого богатства – и, соответственно, в чем смысл его перераспределения государством? Понятно, что, кто хорошо работает, тот должен хорошо жить, чтоб он еще лучше работал. На деле со времен Лютера, благословившего инвесторов и ростовщиков на их добрые дела, эта простая истина была и остается единственным оправданием капитализма. Те, кто работает больше нас и видит дальше нас, должны и жить лучше нас, потому что их тяжелая работа в конечном итоге ведет и к нашему всеобщему обогащению. Гарвардский философ Джон Ролз в своей классической книге 1971 г. «Теория справедливости» сформулировал два ее принципа: каждый член сообщества имеет свободу делать то, что считает нужным и важным, если это не ограничивает свободу других людей; но эта деятельность оправдана, только если она ведет, одновременно или с отставанием, к выгоде наименее преуспевающих членов того же сообщества. Согласно первому принципу свободная деятельность максимизирует выгоду одних людей и минимизирует выгоду других людей. Согласно второму принципу некий внешний в отношении людей институт – в светском обществе им может быть только государство – должен регулировать их действия так, чтобы «в конечном счете» бедные и больные чувствовали улучшение своей жизни. Богатые становятся еще богаче в соответствии с первым принципом Ролза, но зато бедные становятся менее бедными в соответствии со вторым. Первый принцип разрешает неравенства сверху, второй принцип их ограничивает снизу. Во времена Ролза и Рейгана суммарный эффект называли trickle-down economy, экономика просачивания сверху вниз. Предполагалось, что из двух принципов следуют рациональные суждения, которые делают – или должны делать – политики или избиратели, благодарные за trickle-down.

Труд против удачи

Представьте сложность этой бухгалтерии применительно к, например, выборам или импичменту Дональда Трампа. Действительно, у теории Ролза есть множество проблем. Даже если представить себе, что мы каждый раз все начинаем сначала и на равных (это знаменитая ситуация «вуали неведения», которую задал Ролз), наши компетенции ограничены и избирательны. К примеру, я готов судить о работах своих коллег и постоянно это делаю, смиряясь с тем, что от моих суждений зависит чья-то карьера, зарплата и, может быть, благополучие чьего-то ребенка; а когда я говорю о далеком от меня ученом, к примеру о том же Пикетти, от моих высказываний мало что зависит, и это хорошо. Но от граждан демократического общества все время ждут ответственных суждений о проблемах и лидерах, о которых мы – и вообще никто – не способны судить рационально.

Далее, непонятны границы сообщества, внутри которой работает справедливость по Ролзу. Сам он имел в виду национальное государство, но для философа-кантианца, каким он себя считал, было бы последовательнее говорить о человечестве. Но Бранко Миланович в недавней книге «Глобальное неравенство» показал, что такое расширение ведет к мировому правительству, которое должно перераспределять налоги в глобальном масштабе, что наверняка не входило в намерения Ролза. В этой книге Миланович доказывает, что ведущую роль в глобальном неравенстве играют не различия между классами внутри страны, а различия между странами. Но хоть отдельные государства и научились перераспределять капиталы в пользу своих низших классов, субсидируя фермы или финансируя здравоохранение, перераспределительные схемы в международном масштабе до сих пор кажутся утопическими.

И, наконец, третья проблема ролзовской теории справедливости, для меня самая важная, состоит в следующем. Сполна использующий свою свободу предприниматель, человек типа Трампа, получает моральное оправдание своим занятиям, только если наблюдатель имеет основания верить в то, что этот предприниматель создал свой бизнес честным трудом и разумным риском, а не выиграл в лотерее или получил благодаря монополии. К примеру, Якоб Фуггер, великий предприниматель ХVI в. (в недавней биографии Грег Стейнметц называет Фуггера самым богатым человеком всех времен), добился несметных богатств благодаря своим политическим связям, монополиям на медь и ртуть и еще торговле индульгенциями. Благословляя ремесленников и даже банкиров, Лютер осуждал Фуггера на муки ада. Где бы он ни находился сейчас, в аду или в чистилище, у Фуггера много последователей. Сегодня почти половина всего мирового капитала связана с энергетическими акциями, иными словами, с нефтью и финансами, обеспечивающими ее добычу и переработку. Из-за масштаба этих бизнесов, их политического влияния и очевидной зависимости их успеха от картельных цен на нефть очень трудно применить к ним идею справедливости. На основе принципов Ролза наблюдатель с его вуалью неведения готов оправдать труд и богатство Билла Гейтса или Илона Маска; но богатство и власть Рекса Тиллерсона или Игоря Сечина встретят у него меньше сочувствия. Но если вернуться к диаграммам Пикетти, капитал ХХI в. отчасти – примерно наполовину – состоит из превращенного труда и таланта, а отчасти порожден случайной удачей и злоупотреблениями властью. Смешиваясь в триллионах, которые не пахнут, эти два источника мирового богатства остро нуждаются в дифференциации. Никто не даст нам такого различения, ни историк, ни философ, ни экономист; но, может быть, его добьется их союз, пока еще несбыточный.