Борис Каплун, ударник ансамбля «Ариэль»: «Я не Каплун, но я Каплун»

– Да, корни мои из Молдавии. И фамилия моя вовсе не Каплун, а Капул. Шла война, отец с первой женой и детьми были эвакуированы из Молдавии. По дороге пароход, на котором плыли, попал под бомбежку. Вся семья погибла, отца спасли. И он приехал в Оренбург без паспорта, документ был потерян, и в этом нет ничего удивительного. Но в военное время, сами знаете, что могло быть за потерю документа. Отцу повезло – есть у нашей семьи, видно, ангел-хранитель – удалось сделать паспорт. Только ошибку допустили, вписывая фамилию. И невозможно было пойти и сказать: вы ошиблись. Невозможно! Спасибо, что паспорт дали, а не дело завели. Вот так я стал Каплуном, маленьким каплуненком. (Смеется.) Получается, я не Каплун, но я – Каплун.

– А мама ваша из Оренбурга?

– Нет, мама тоже была эвакуирована во время войны, но с Украины. Муж ее первый был политруком, погиб в первые дни войны. У меня есть старший брат Александр, на 12 лет старше, это сын от первого маминого брака. Он теперь живет в Питере, после окончания кораблестроительного института какое-то время строил корабли, но потом по комсомольскому призыву пришел на ЛОМО. Так там и остался, сегодня руководит музеем ЛОМО. Какая должность чудная, он историю нашу знает по архивным документам. И такие вещи рассказывает, когда приезжаю к нему!

– В Молдавии остались родственники?

– В детстве я часто ездил в Молдавию с отцом. Но сейчас почти все родственники живут в Германии: тетки, дядьки мои, их дети и внуки. Эмигрировали во время войны в Приднестровье, когда бомбили Тирасполь. Попросили убежища в Германии. Теперь они уже там корни пустили и все время зовут меня в гости.

– Родители после войны не захотели вернуться в Молдавию или Украину?

– Оренбург стал родным городом, там они познакомились, я там родился. Отец всю жизнь вагранщиком на заводе проработал. Он очень рано ушел от нас – в 51 год. Давление было высокое, как он с таким давлением работал у вагранки? А как отец мой пел! Настоящий драматический тенор. Я все время молил Бога: дай хоть маленькую частичку от голоса отца. Пению он никогда не учился, просто по слуху пел итальянскую музыку. В Молдавии выступал на самодеятельной сцене, но потом война. А когда я родился – все внимание мне.

– А мама? Известно, что украинские голоса тоже хороши.

– Да, она пела в самодеятельности в Оренбурге: «Ах, Самара-городок». Вот уж кто выступал! Мама была хорошей чтицей и актрисой – как она читала со сцены! И любила это дело.

Прощание со скрипкой

– В музыкальной школе и в музучилище Оренбурга вы учились играть на скрипке. Как можно было потом променять скрипку на барабаны?

– (Смеется.) Легко. Скрипка – это индивидуальная штука, ей надо было отдать всю жизнь. «Горб» иметь, чтобы играть по 8-10 часов в сутки. А меня более увлекала эстрадная музыка. И потом, барабаны – это же целый оркестр! Я и в школе музыкальной, и в училище пробовал себя на барабанах, меня приглашали даже во взрослые эстрадные джазовые оркестры. И мне это ужасно нравилось.

– То есть вы признаетесь, что ленились на скрипке по 8-10 часов играть?

– А когда мне было этим заниматься, если «художественная самонадеянность» захлестнула меня «по самое не хочу»? Некогда. И я серьезно о скрипке никогда не думал, я думал о дирижировании.

– То есть в Челябинский институт культуры вы приехали поступать на дирижерско-хоровое?

– Как ни странно, на скрипку. Было тогда в институте культуры скрипичное отделение с консерваторским уклоном. Я там два года проучился и отделение расформировали. Вот тогда я пошел на дирижерско-хоровое. А так как в 1970 году началась моя эпопея с «Ариэлем», и мне там понравилось, я стал всерьез заниматься на барабанах. И полюбил их, и был любим, поэтому безболезненно перенес расставание со скрипкой.

– Дома иногда берете в руки скрипку?

– Уже давно не беру. У меня собака, и, когда я достаю скрипку, она так лает – просто невозможно. Совсем недавно, когда собака была на даче, я достал свою скрипку, протер пыль. и понял, что уже так далеко от этого инструмента и он от меня, что меня совсем не тянет эти звуки извлекать. Жизнь скрипача закончилась. Но когда-то играл на скрипке в «Ариэле», были у нас произведения, где приходилось одновременно играть на скрипке и барабанах – маленький такой феномен. Или цирк.

– Если говорить о школе обычной, сколько ей уделялось внимания?

– Очень мало, невероятно мало. Потому что, как только начал учиться, сразу попал на сцену. Кружок, музыкальная школа, спорт. В третьем классе я сильно спортом увлекся, даже вопрос стоял: музыка или спорт? Я занимался боксом и делал успехи, тренер говорил: «Брось ты скрипку, ну, смешно – мальчик и скрипка. У тебя все хорошо на ринге, давай заниматься серьезно». И вот, надо было ехать на соревнования, я вынужден был сказать об этом педагогу по музыке. Когда он узнал, что я занимаюсь боксом, то вскричал просто: «Скрипку положи мне на стол и пошел вон отсюда»! Вот тогда я всерьез задумался.

И музыка победила. Спорт я не бросил, но занимался уже не на результат, а для себя. Зато музыкой начал заниматься более серьезно и все стало получаться, музыкальную школу окончил хорошо и был принят в музучилище. На пятерки окончил училище, все как-то чудно образовывалось, играл серьезные вещи и поехал со всей группой поступать в консерваторию Уфы. Единственный получил там на вступительных четверку по специальности. А потом двойку по истории. На столе лежали справочники по истории, я открыл и оказалось, что в корочках от справочника спрятан учебник. А вопрос мне попался классный, я его знал: декабристы – моя любимая тема. Поэтому я тут же поднял руку и стал говорить, что вот такая ситуация со справочником. Мне, конечно, никто не поверил. Решили, что этот учебник пронес я. Мы с педагогом отправились к ректору, а тот: «Я бы с удовольствием, но дадим ему пересдать – все завоют и зарыдают». Однако вся эта история не была трагедией для меня, взял скрипку под мышку и поехал в Челябу. Приезжаю, а город – красавец! Я увидел вокзал и подумал: «Вот это да! Это, как Москва, наверное». На трамвае приехал в институт культуры, сдал документы, отыграл по специальности и меня зачислили.

– То есть с немузыкальными предметами проблем никогда не было?

– Да были, потому что никогда не учил. Но я не троечник, нет, я – твердый хорошист.

Первым был «Ариэль»

– Встреча с «Ариэлем» – это была не только тяга к творчеству, но необходимость зарабатывать деньги?

– Безусловно. Маме тяжело было мне помогать. Самое большее, что она могла послать – от силы рублей 20, стипендия была 25 рублей. А мне приходилось сначала квартиру снимать, общаги не давали первый год. И не было у меня стремления попасть именно в «Ариэль» или в «Песняры» – мне это было до фонаря. Куда устроят, где сгожусь – там и останусь. Так и получилось. Стас Гепп отвел меня во Дворец спорта «Юность», где Валера Ярушин играл танцы. Все очень спонтанно.

– Сколько тогда можно было заработать на танцах?

– Рублей 50-60 в месяц. Но мы на эти деньги не шиковали. Правда, с Левой (Лев Гуров. – Прим. автора) могли себе позволить зайти в ресторан, взять бутылку водки и два шницеля по-челябински. Это стоило 10 рублей.

– Но, наверное, хотелось стильно одеваться?

– Для меня одежда никогда не была целью. Что есть, то и носил. Но у нас были плащи из болоньи – зеленые, красные, голубые, черные, синие, которые сворачивались в комок и входили в карман брюк. Если ты – обладатель этого плаща, а стоил он, по-моему, полтинник, – это было все! У нас такие плащи были, еще бы их не было, мы же играли на танцах в ЖД! Нам без такого плаща было невозможно.

– Тогда на танцах играли уже в специально сшитых для ВИА костюмах?

– Нет, в своей одежде. Форма появилась, когда мы стали ездить на конкурсы. Серебряные расписные камзолы с высокими воротниками, белые рубашки навыпуск – о-о-о! Красота необыкновенная. Это было в ДК ЧТПЗ.

– Когда появилось ощущение, что вы можете больше, чем танцы?

– Обнадежил нас конкурс «Алло, мы ищем таланты». Мы, чтобы участвовать в нем, поехали в Екатеринбург. Вел программу Саша Масляков. Там и поняли, что лучше всех. Мы привезли русскую народную песню «Ой, мороз, мороз», разложив ее на голоса. И все тогда прибежали к нам за кулисы: «Да вы “Песняры”!» Было ясно, что надо продолжать эту линию – обработку народных песен, что у нас хорошо подобраны голоса. Мы шли на лауреатов, но. был там ансамбль «Ялла». И Масляков сказал: «Ребят, вы лучшие, но давайте «Ялле» отдадим первое место?» – «Да Бог с вами, забирайте! Они нам портвейн поставят и замечательно!» «Ялла» нам поставили портвейн и подарили большой барабан. Но потом получилось очень неприятно, потому что они повезли в Москву «Ой, мороз, мороз» в нашей обработке! Правда, вокально спеть ее, как это делали мы, не смогли. И таки спели там на телевидении. Я эту запись увидел недавно и обалдел: мы не знали об этом. То есть нас тогда сильно обманули. Но мы были молодыми и имели самое главное – чувство самодостаточности.

В 1971 году «Ариэль» поехал в Горький и стал там лауреатом конкурса «Серебряные струны». А я с Сашей Градским разделил первую премию как солист. Перед поездкой, помню, мы ночь сидели и думали, чем бы их удивить и удивили. Сделали большую композицию «Отдавали молоду», спели «Золодые сны» The Beatles и «Отставала лебедушка». Весь Горький собрался вокруг нас и вся Москва. Вопроса не стояло: кто? Первым был «Ариэль». О нас заговорили, много писали. Тот конкурс расставил все по местам. А в 1972 году конкурс в Лиепае это подтвердил.

– Но вас туда не хотели отпускать?

– Да, была заявка, но нам не разрешали ехать. Для Урала Прибалтика была заграницей. И денег нам не дали, сказали: «Никуда вы не поедете, что это еще за конкурс?» И тогда мы продали гитару – святое! На эти деньги и поехали: нас ждали, и жить было где. Мы стали разорвавшейся бомбой на конкурсе – лауреатами и героями. Раймонд Паулс, который был в жюри, предложил нам исполнить его музыку. И мы с ним записали пластинку «Орган в ночи».