Эпоха дворцовых переворотов в историографии советского периода

В первые годы советского периода отечественной историографии наступил перерыв в изучении российской государственности, в значительной степени благодаря смене приоритетных направлений исторических исследований. Лишь в начале 20-х гг. «по инерции» вышло несколько работ, посвященных отдельным событиям политической борьбы послепетровской эпохи [1]. Предпринятая в начале тридцатых годов М.Н. Покровским попытка пересмотреть историю с марксистской точки зрения привела к созданию вульгарно-материалистической концепции, согласно которой, проводников буржуазной политики в Верховном Тайном совете в 1730 г. сменили ставленники западноевропейского капитала во главе с Бироном, которых, в свою очередь, свергли в 1741 г. представители «дворянского управления» или «нового феодализма» [2].

Что же касается собственно дворцовых переворотов, то в литературе утвердилась пренебрежительная оценка этого явления как «борьбы придворных аристократических группировок за власть, за право безнаказанно расхищать казну и грабить государство» [7]. Изучение этих процессов заменялось социологическими штампами и фразами об «альковных переворотах», совершаемых без участия народа. Альтернативой учебникам становились лишь романы В. Пикуля с упрощенным до уровня анекдота восприятием прошлого, но выдержанные в патриотическом смысле [8].

Не замеченными на фоне утвердившихся оценок проходили немногие работы, посвященные послепетровской эпохе. Так, Г.А. Некрасов пришел к выводу, что во внешней политике страны, несмотря на некоторые колебания, сохранялась «преемственность петровской традиции», а сама эта политика была вполне прагматичной и последовательной в достижении поставленных целей: укрепления завоеванного положения на Балтике, усиления своего влияния в Речи Посполитой и борьбе с Турцией за выход к Черному морю [9].

Е.И. Индова сумела на материалах дворцового архива показать, как конфискации и раздачи дворцовых земель совпадали с очередными переворотами [10].

Лишь немногие авторы пытались увидеть в борьбе придворных «партий» нечто большее, чем передачу власти от одной «кучки» феодалов другой: реакцию дворянства на усиление монархии. По мнению Я.Я. Зутиса, «бироновщина» была не анти-, а продворянской политикой или «системой террора, в интересах русского дворянства направленного против «старых фамилий», в которой «немцы» были только исполнителями. Эта политика - за вычетом террора – продолжалась и позднее; так что «по своей классовой сущности елизаветинское царствование отнюдь не было отрицанием бироновщины, а его естественным продолжением» [11].

В середине 60-х гг. к проблеме обратился С.М. Троицкий. Ему принадлежит специальный очерк историографии «эпохи дворцовых переворотов», где ученый показал существование различных подходов к проблеме в дореволюционной науке и констатировал, что политическая история России XVIII в. «не привлекала должного внимания марксистской историографии». Пытаясь дать этим точкам зрения оценку в соответствии с ленинской концепцией, историк видел причины дворцовых переворотов «в обострении внутриклассовых противоречий среди господствующего класса феодалов, что было связано с консолидацией его в единое привилегированное сословие и обострением антифеодальной борьбы трудящихся масс». Но перспективу дальнейших исследований Троицкий связывал прежде всего с монографической разработкой «истории господствующего класса», а также «тех форм, которые принимала борьба между отдельными прослойками феодалов в тот или иной период» [12].

Тогда же С.О. Шмидт попытался дать новую трактовку этого периода русской истории. В своих работах он выступил против сложившихся штампов (таких, как «немецкое засилье» в 1730-х гг.) и оценки периода 1725-1762 гг. как «эпохи социально-политической летаргии». Основной смысл внутренней политики в это время историк связал с «просвещенным абсолютизмом», в котором видел «интенсивное государственное и культурное строительство», направленное на модернизацию российских порядков в новых условиях. Шмидт подчеркнул стабильность внутренней политики и «мирный характер» дворцовых переворотов XVIII столетия, в отличие от стрелецких выступлений 1682 г. по причине принципиального союза верхушки русского дворянства, в лице гвардии, и государем; к тому же перевороты «мало касались бюрократии, даже высшей». Он же указал, что не только перевороты, но и гвардия, и «сильные люди» являлись своеобразными политическими институтами [13].

Состоявшееся в 60-х гг. прошлого века «возвращение» политической истории в круг основных изучаемых проблем началось с эпохи средневековья в трудах А.А. Зимина, С.О. Шмидта, Р.Г. Скрынникова, Н.Е. Носова, Ю.Г. Алексеева и ряда других историков. Предложенное С.М. Троицким монографическое изучение политической борьбы XVIII столетия нашло свое осуществление с выходом книг Н.Я. Эйдельмана о дворцовом перевороте 1801 г. и Н.И. Павленко о Меншикове и других «птенцах гнезда Петрова» [14].

Спустя несколько лет к ним добавилась монография, автором которой является Е.В. Анисимов, об эпохе правления Елизаветы, где впервые в советской литературе подробно рассматривалась «переворотная ситуация» 1741 г. По мнению историка, ее особенностями являлись, во-первых, самостоятельное осуществление переворота гвардейскими низами, «солдатством»; во-вторых, «антинемецкий» и патриотический характер переворота, что свидетельствует о «высоком уровне общественного сознания если не всего русского общества, то, по крайней мере, его широких столичных кругов»; третьей специфической чертой переворота он считал вмешательство во внутриполитический конфликт иностранной дипломатии в своих интересах. Выделил Анисимов и еще одну особенность: пропагандистскую кампанию с целью убедить подданных в законности власти Елизаветы и заклеймить предшествовавшее «засилье иноземцев» [15]. Таким образом, автор определил специфику дворцового переворота 1741 года в ряду других подобных акций. В предисловии к публикации источников об «эпохе дворцовых переворотов» он указал и на ликвидацию сословно-представительных институтов, что привело к «сужению социальных основ власти, к возможности проявления насилия» [16].

В последующих работах Е.В. Анисимов подробно рассказывает о царствовании Екатерины I, Петра II и Анны Иоанновны; из интересующих нас сюжетов автор детально рассматривает только события 1730 г., охарактеризовав их как «олигархический переворот», а спор за власть после смерти Петра I оценивает как «типичный военный переворот» [17]. В биографии императрицы Елизаветы исследователь повторил свои выводы о характере и особенностях переворота 1741 г., хотя и с оговорками относительно отнюдь не массового, а специфически гвардейского «патриотизма» и отсутствия на деле «свирепого режима иностранных поработителей» [18].

Указанные работы представляют целое направление в освещении русской истории XVIII столетия, которое можно назвать преимущественно историко-биографическим.

Итак, в советский период эпоха дворцовых переворотов не стала предметом целостного анализа. Его заменила формула В. И. Ленина, утверждающая, что «перевороты были до смешного легки, пока речь шла о том, чтобы от одной кучки дворян или феодалов отнять власть и отдать другой» [19], а в «Советской исторической энциклопедии» подчеркивалось, что «советская историческая наука отвергает выделение в качестве особого периода истории «эпоху дворцовых переворотов», так как дворцовые перевороты не затрагивали существа социального и политического строя страны» [20]. Но, несмотря на это, начиная с 60-х годов XX в. ряд авторов (С.М. Троицкий, С.О. Шмидт, Н.И. Павленко, Е.В. Анисимов и др.) провели серьезные исследования послепетровской эпохе и попытались дать новую трактовку этого периода русской истории и выявить особенности некоторых конкретных переворотов.

В то же время, работы А.А. Зимина, С.О. Шмидта, Р.Г. Скрынникова, Н.Е. Носова, Ю.Г. Алексеева и ряда других историков представляют определенное направление в освещении русской истории XVIII столетия, которое можно назвать преимущественно историко-биографическим.