"Если есть у свободы запах, это запах родной реки. "

Волга, Вятка, Ока и Кама - вот четыре родных сестры. Между этими берегами пращур мой разжигал костры. Волховал, приготовясь к севу, и поглаживал оберег, Чтоб вовек родовое древо пило воду из этих рек. Чтобы бьющийся слева бакен направлял бы уключин скрип, И горел бы огонь прабабкин и прадедов на спинах рыб.

. Начинала цвести ясколка, разливался в лугах апрель, Лучше няньки качала Волга лодку - мамину колыбель. Знали слово "война" с пелёнок, но хранил беззащитных Бог, И от "воронов" да воронок он судёнышко уберёг, - Только омуты да стремнины, но недаром родня ждала: Скоро доктором станет Нина, будет новая жизнь светла.

. Вечный зов соловьиной Вятки, зачарованный край отцов: Здесь писал угольком в тетрадке душу русскую Васнецов. Здесь грозила судьба расстрелом в сорок первом за колоски. По сестрёнке, навеки в белом, плакал Ванечка у реки. И остались они живые, целых пятеро, мал мала. Славный врач из Ивана выйдет, будет новая жизнь светла.

. Первый скальпель, уколы, грелки и родительский непокой: Это я родилась на Стрелке, между Волгою и Окой. Если есть у свободы запах, это запах родной реки. Напиши-ка, смеялся папа: наши с Вятки-де вы с Оки. Вслед за мамою ехал Грека через реку, а в реке рак, И молочными были реки, и кисельными берега.

Утка в море, хвост на заборе, Волга зыбает корабли, В Жигулях Жигулёвским морем нарекли её журавли, Натянув тетиву рассвета на Самарской Луки изгиб, - Это красное пламя ветры зажигают на спинах рыб, Это посвист далёкой Стрелки, что почувствовал печенег По вибрации крупных, мелких - всех впадающих в Каму рек.

"Ты - река! И теперь ты - Кама!" - крикнут белые берега. Может, это такая карма? Может, это одна река? Может, это игра течений? Может быть, по воде круги - Многоточия изречений той одной, родовой реки? . Волга, Вятка, Ока и Кама, - и щепотью ведомый перст На груди четырьмя штрихами, как судьбину, выводит крест.

. Снег, пожизненный снег. . Он присыпан землёй, . словно папин последний приют . в январе XXI века. . Век - хромой. . Опираясь на палочку, он . моей мамы считает шаги . по безумно уставшему снегу. . Снег на всём. . Неизбежен и неумолим: . на ссутуленных крышах домов, . на тетрадях скамеек в полоску. . Вот и всё. . Мне наверно уже не успеть . за бегущею белой строкой - . слишком скользко.

Где майский Бор полощет даль За Красной Горкой, Дают младенчеству медаль За город Горький.

Качает ласково у Лыскова водица, Чтоб до Макарьева дойти и воротиться. А там зефиры куполов - тебе гостинец. Кто воротился, назовётся Воротынец.

Идёт родимое, да вспять, Оброк взимает, Ершистый Сундовик опять Мосты ломает.

По бездорожью, по песку до Сельской Мазы Возили зилы и чумазые уазы. Но был так светел уголок и ласков слишком, Что назывался он не Яром, а Яришком.

Опять зовут к себе пожить Валки, где волки, И шустро Керженец бежит До самой Волги.

Ступая в след, созвучно папиной походке, Ищу не отдыха себе - ищу Работки. И вот когда земля в ногах задышит чаще, Внезапно Выползово выползет из чащи.

Я здесь, живая, во плоти, Промолвлю тихо: Хотя б пушинкой прилети, Перелетиха!

Таблички синие причудливо мешая, Со мной в лото играет девочка смешная С далёкой улицы того, кто всех живее - Она жила когда-то здесь и не жалеет.

Все автобусы - братья: неразрывные узы дорог. Зыбче зыбкого ради я опять оставляю порог. И с киванием мудрым под сурдинку усталых рессор с октябрём рыжекудрым мой автобус ведёт разговор.

Вот, казалось бы, довод, что поблизости, может быть, ждут, только, как заколдован, повторяется старый маршрут. Под прикрытием неба, и под локоть ведут дерева, фонари будто слепы, расстилается в ноги трава.

Мой ненастный, цветастый, обучён волхованью ресниц, обещает всё царство милый нищий, и всё-таки принц. Ибо горы и долы - самый подлинный вид из окна, ибо всё-таки долог путь до счастья во все времена.

Влажной ночью зажжённый, этот красно-зелёный восторг, словно флаг, отражённый в зазеркалье умытых дорог. Бег серебряных капель не удержишь на чёрном стекле. Я уже умолкаю, по знакомой ступая земле.

Стерегущее время колье - от богов! - Околдует изяществом шейных оков. Но блаженна из принятых нами неволь Та, где молодость и красота - для него.

Головою прильнула к горячей руке, Замерла на счастливом своём островке. Но очнулась тотчас, поднимая лицо: "Господин, где мой дар - золотое кольцо, С письменами, которые мастер чертил? Что "ничто не проходит", мне снова прочти!"

"Я прочту тебе, милая, тысячу раз - Наизусть. Но невесел мой будет рассказ: Некто в чёрном однажды взошёл на крыльцо, Обещая бессмертных стихов - за кольцо. Ты прости, но себя бесконечно кляня, Я не выдержал - это сильнее меня.

Я растратил казну, заложил фаэтон, Но всё нового золота требует он. Так бесславен обмен и бессловен итог. " - И под пальцами русый дрожал завиток.

. Но блаженна из выбранных нами неволь Та одна, дорогая, где всё для него. И рассыпав огни на атласном белье, Соскользнуло с груди золотое колье. Раздвоилась звезда, покачнулось окно, И бессмертное слово упало у ног.

Я была любима. И нечаянна. Так в пустыне дождь врачует истово Деревце поникнувшее, чахлое, Что тому уже нельзя не выстоять.

Я была любима. Так иззябнувший Тянет руки к радостному пламени. Отогревшись и родившись заново, Он уйдёт в назначенное плаванье.

Я была любима. Мати - дитятком. На чужбину выброшенным - родина. Вольность луга - алыми гвоздиками. Берег детства - керженскими водами.

Я была. Отчаянна и жертвенна. Купина твоя неопалимая. Я была любима так божественно, Что любя тебя уйду любимою.

Я выплакивала тебя речному песку, солнцу, которое через кепку мокло, музыке, знающей не понаслышке тоску, автобусу в равнодушные стёкла.

Выбрасывала тебя майскими жуками, залетающими в ночное окно, прокручивала обручевыми кругами, кадрами кино.

Исторгала тебя уходящими килограммами, пятнадцатью процентами живого веса - чемодана с фотоальбомами ранними, ужесточением пресса.

Вычёркивала тебя на простынях и листах, и когда тебя во мне не осталось (или только думалось так), - оказалось, что не стало меня.

Хочешь увидеть Бога, соедини Жемчуг зрачка со створками телескопа. Глиняным пятилучьем себя распни - Только тогда кручина высоколоба.

Кажется, это небо не удержать - Рушатся мне на плечи его своды. Не приближайте свет - тяжело дышать Сдавленным горлом жалкой моей свободы.

Только бы пережить метеорный дождь, Кажется, это зевсы сюда проникли. Ярость непобедима, так для чего ж Лиру укрыли волосы Вероники?

В тёмных садах межзвёздного вещества Стынут ночами горькие оговорки. Собраны до последнего все слова, Яблоки, звёзды, - пусто. Задвиньте створки.

О, одиночество привата, Луновеликая жена, Я чем-то очень виновата И вряд ли буду прощена.

Солнцеподобные рычали, Луновеликие несли, За бесприютными плечами С щеки взлетали журавли.

Но я была другому рада: Дрожанью шины под ногой, Цветным огням Димитровграда, Строке, гудящей и тугой,

И в раме лужи привокзальной Автопортрету фонаря, И сбившемуся под Казанью Сердцебиенью октября.

Дойдя до точки невозврата, Пространство разрешилось мной, Той, что прекрасно виновата Своей немыслимой виной.

В прибрежном обществе осин, Подобен парусу на нефе, Иван Васильевич Комзин Увековечен в барельефе. Он заслужил его вполне - Масштабом, а не скорбной датой. . Война утихла, по стране Катился год пятидесятый. Ещё в чернилах был закон, Но сборы выдались недолги, И самый мирный батальон Пошёл на штурм раздольной Волги. Шагал по улице Комзин, Красавец стати двухметровой - От восхищенья Кать и Зин Светился окнами Портовый.

Иван Васильевич Комзин Громаден был не только ростом. Те девять лет и девять зим Дались ему совсем непросто. Великий кормчий вёл вперёд, Не ослабляя портупеи: "Имей в виду, что Запад ждёт Провала нашей эпопеи". Пусть были жёстки времена И строги будни ради блага, Но всё ж любили Комзина Рабочие Кунеевлага. Да, он умел людей беречь, Ему служили все законы, И генеральские погоны Честней не видывали плеч.

В науке строить нет чудес, Она умеет много гитик. Гудят турбины Волжской ГЭС, Ждёт Асуанская в Египте. Он помнил, как был редок дождь, Но капля каждая хранила Всю бриллиантовую мощь Награды Голубого Нила. И в орденах родной страны Стучало сердце человека, Чьей дерзостью возведены, Считай, полсотни строек века. Закон суров - оправдан риск: Не уместив матёрых пальцев, Мятежный телефонный диск Будил кремлёвских постояльцев.

Он потирал высокий лоб В предвосхищении успеха, И не случилось без него б Тольяттинского политеха. Труду - учение не вздор, А суть полезное знакомство. Он мыслил: время вить гнездо Для инженерного потомства. Провидец, сеятель добра, Ведь дотянулись эти руки До биостанции - ядра Экологической науки. Пред нею Ставрополь предстал, Как сам Комзин, сенсационен. Здесь лектор Любищев читал, И здесь же был он захоронен.

Под шум автобусных резин, Летящих, будто жизнь земная, Иван Васильевич Комзин О чём-то главном вспоминает. О том ли времени своём, Когда в кунеевских карьерах Дымились сапоги на нём Неимоверного размера? О тех ли днях могучих дел, Когда, показывая норов, Он над собою не терпел Партийных разных ревизоров? О планах с нового листа? Ведь между гидро-рубежами Так и осталась чертежами Переволокская мечта.

Обычная горошина, Племянница кусту, Я кем-то в землю вброшена, И вот - себе расту.

Но чья душа мне дадена, Судьба вздыхать о ком, Цепляясь за оградину Зелёным стебельком?

Какому дню назначена Средь заросли густой, Обожествляя ржавчину До вязи золотой?

Живу, дай бог, не овощем На крохотном клочке, А всё моё сокровище В зажатом кулачке.

Господь надкусит бережно Стручковое ребро: - Ну, здравствуй, королевишна, Хранящая добро!

Храни и дальше, матица, На много-много лет, Пока по кругу катятся Горошины планет.

В Жигулёвских горах атаманят ветра, А лесную тропу сторожит мошкара.

Но ведут на вершину чабрец и полынь - И в глаза не вмещается волжская синь.

О пристанище-вольница буйным богам! Дай примерить твой шлем, Молодецкий курган!

Эту гордую реку ты выгнул дугой, Эти камни под Стенькиной были ногой.

Эти русские волны, послушно дружны, По-персидски расшили накидку княжны.

Там, где Волге в подмогу, впадает Уса, Поднимают утёсы свои паруса.

Города и деревни поют вдалеке О великой реке, о Самарской Луке.

Только Девья гора не поднимет лица - Уронила чело на плечо Молодца.

И впечатаешь в память гряду за грядой, И Лепёшку запьёшь родниковой водой.

И, не вытерев капель с горячей губы, Обернёшься на зов Жигулёвской Трубы.

Память ценнее клада, если добро в судьбе. Дедушка мой Булатов, вспомнилось о тебе. Вглядываюсь в начало: кто-то скромней едва ль - Долго в шкафу молчала страшной войны медаль.

Это и мой осколок - жизнью неизлечим. . Сельский директор школы слову детей учил. Светлой души, нестрогий - с лёгкостью я пойму Тех, кто с других уроков тайно сбегал к нему.

Письма писал - от Бога, всяк ему бил челом: Было не так уж много грамотных на село. Добрая слава греет щедрого на Руси: Что отдавал на время, то забывал спросить.

Ну же, баян, играй-ка вальсы амурских волн! Старая балалайка, вспомни байкальский чёлн! Дедушка мой Булатов, в камне - овал простой. Правнук уже в солдатах, правнучка - под фатой.