Соль на ранах: зачем художники из Донецка лижут танк

Андрей и Лиа Достлевы — художники-переселенцы из Донецка, оказавшиеся в Польше. Каждый день они лижут сделанную в форме бронетехники соляную лампу из украинского Бахмута. Фото с результатами перфоманса выкладывают в Instagram и Facebook.

Супружеская пара рассказала Realist’у об утратах переселенцев, чувстве вины, «концентрате нелюбви» и «сонном царстве» в довоенном Донецке.

О ТРАВМАХ ВОЙНЫ

Однажды наши знакомые журналисты увидели в Бахмуте соляную лампу, сделанную в форме танка ( на самом деле в форме БМП. — R°). Мы попросили привезти одну. Это показалось воплощением травматизации общества. Военные образы проникают в бытовую сферу как символ ран, оставленных войной. Мы решили: нужно начать зализывать раны. И сделали этот процесс абсолютно буквальным. Таких ран на Донбассе осталось множество, и нам всем предстоит зализывать их еще долгие годы.

Когда мы увидели эту соляную лампу в форме танка, вспомнили об антивоенном фотопроекте Марты Рослер « Bringing the War Home». В нем художница совмещала фотографии интерьеров домов благополучных обывателей и солдат, воюющих во Вьетнаме, или мирных жителей, жертв этой войны. Таким образом она впустила далекую от американских обывателей войну в их жилища. В нашем случае война сама проникла в наш дом, приняв форму соляной лампы — обыденного предмета интерьера.

О ЧУЖОМ ГОРЕ

Существует два стереотипных подхода к восприятию беженцев с востока. Первый: бедные, несчастные, беспомощные жертвы. Второй: сепаратисты, сбежавшие от войны, от ответственности за свои взгляды. Жертву принято жалеть, давать теплое одеялко, скидывать на карточку по 10 грн, покровительственно гладить по голове. В ответ жертве полагается молчать, благодарно смотреть снизу вверх. Чужое несчастье — повод почувствовать себя лучше кого-то, понять, что твое неустроенное существование не является таким уж и плохим.

Но жертва, которая не хочет молчать, не требует помощи, не просит сочувствия, а хочет, чтобы ее воспринимали как равного, уже не очень похожа на пострадавшего. Выглядеть лучше на ее фоне становится сложнее. Она отличается от обывателя только своим травматическим опытом и умением сосуществовать с ним. Как на это реагировать обществу?

Взаимное принятие — это путь, который предстоит пройти всем вместе. Нет, это не сугубо наша проблема, проблема надоевших людей с чемоданами. Мы, в большинстве случаев, свою скорбную дорогу уже прошли, приспособились, выжили. Теперь той, второй части, людям за занавесками, нужно научиться нормально жить рядом с этим неудобным опытом.

Внутренние переселенцы — совершенно новое явление в современной украинской истории. Для того чтобы проанализировать его, нужно было сначала выработать язык, с помощью которого можно говорить о том, что произошло. Сейчас такой язык появился — существует публичная дискуссия на тему переселенцев, много художественных проектов. Наш кураторский проект « Реконструкция памяти» также был поиском такого языка. Это человеческий взгляд на опыт потери дома. Для нас было важно показать, что участники — просто обычные живые люди. Это не принятие позиции жертвы, не отстраненный взгляд на то, что случилось, а попытка разобраться в случившемся.

О ДОНЕЦКЕ И НЕЛЮБВИ

Донецк всегда ощущался как очень особенное место. Это была концентрированная нелюбовь. Она была во всем: тебя не любили дома, стены, асфальт, воздух, собаки, люди. Все было пропитано отторжением и неприязнью. Просто существовать, функционировать и перемещаться в этом пространстве, выполняя свою обычную активность, было своего рода ежедневным подвигом. Все вокруг было серым и враждебным. Ненависть висела в воздухе. Жить там — означало находиться в непрерывном survival mode. Это почти как принести домой комнатное растение и запереть его в шкафу вместо того, чтобы поставить на подоконник.

Сейчас, когда началась война, и мы пытаемся говорить о том, что потеряли вместе с нашими городами, важно не превращать эти разговоры в оплакивание « потерянного рая». Важно сохранять искренность.

То, что наши города были отобраны у нас насильно, не должно делать их задним числом лучше. Но наша любовь или нелюбовь к ним не делает утрату дома малозначимее. Его забрали у нас силой. А наши отношения с этим домом — наше личное дело.

О ГУБАРЕВЕ И ЧУВСТВЕ ВИНЫ

Основное чувство сейчас — вина. Всегда, пока мы были там, была и надежда. Мы верили — можно что-то изменить. Что если долго-долго делать культурные ивенты, развивать арт-среду, говорить о сложившейся ситуации, разговаривать с людьми, все со временем постепенно станет лучше. Даже если ты комнатное растение, запертое в темном шкафу, всегда остается надежда, что можно открыть дверцу или хотя бы включить свет. Но ты ничего не можешь сделать, если к тебе домой приходят люди с оружием.

В последние годы перед войной в Донецке происходило много хорошего, появлялись новые места, происходили какие-то мероприятия, циркулировало много энергии и совершенно диких, но классных идей.

Однажды мы сделали выставку проекта « Sacrifice» в подвале галереи da sein. Подвал был погружен в полную темноту, посетителей запускали внутрь по одному, с маленьким карманным фонариком. Бродили там один на один с темнотой, выискивая работы на стенах фонариком. Среди посетителей был и Павел Губарев ( позднее « народный губернатор» Донецкой области. — R°). Ретроспективно этот факт кажется нам очень смешным.

О ДОНЕЦКОМ МАЙДАНЕ

В Донецке все это время было или очень странно, или очень страшно. Мы выходили на «донецкий Майдан», стояли там, видели, как от нас отворачиваются случайные прохожие и чувствовали себя идиотами. Ходили расклеивать стикеры с призывами выходить на площадь. Рассовывали информационные газеты с хронологией того, что происходило в это время в Киеве, в почтовые ящики по подъездам, в которые нам удавалось проникнуть. Мне было ужасно страшно. Гораздо страшнее, чем в Киеве на Майдане, когда все, прижавшись друг к другу, ждали штурма.

Помню ощущение полного бессилия — хотелось растормошить это сонное царство, объяснить, что происходит, почему это так важно для всех нас. Но я абсолютно не видела никакого способа это сделать. Донецк спал.

В конце декабря 2013-го у меня была такая себе художественная интервенция в публичное пространство, называлась « З Новим роком!». За ночь соорудила 50 форматных открыток с красивыми фетровыми елками. Украинский язык выбрала специально. Открытки развесила в центре и в спальных районах, фотографировала их, наблюдала. Мне хотелось, чтобы люди улыбались, когда обнаружат их. Некоторые провисели минут 15. Некоторые несколько дней. Мне говорили, что кто-то дарил их друг другу в качестве новогодних открыток. Я находила их даже на чужих страницах в Instagram. Но чаще всего их просто срывали, бросали на землю. Я возвращалась и вешала открытку снова. В одном месте этот процесс повторился трижды, прежде чем елку уничтожили окончательно. Через девять дней не осталось ни одной. Через три месяца началась война.

О ПОЛЯКАХ

В Польше о войне знают. Даже те, кто не интересуется темой специально. Поляки не выделяют отдельно тех, кто с востока, от остальных украинцев. Сопереживают всем. Тут много реакций в стиле « сложно поверить, что такое — аннексия и война — вообще возможно в современной Европе». В принципе, поляки довольно четко представляют себе, что у нас происходит, у них нет иллюзий относительно России. Они понимают, что Украина воюет именно с ней. Когда узнают, что мы из Донецка, сразу спрашивают: «Как семья? Все ли живы и смогли ли уехать оттуда?».

Недавно нас пригласили в качестве лекторов на образовательный курс от Музея истории польских евреев. Мы обсуждали с аудиторией проблемы травмы и потери. Участники говорили, что им даже невозможно представить ситуацию, когда можно потерять то, что всегда присутствовало в твоей жизни, по умолчанию. Например, дом, семейные альбомы, доступ к могилам предков…

Есть чудесные примеры того, как поляки самоорганизуются для того, чтобы помочь украинцам. В Познани ученики одной из гимназий отправляют подарки в детдом Мариуполя. Узнали, что там один маленький велосипед на всех, и собрали для них свои велосипеды, самокаты, скейты, ролики. Дети даже обратились в мэрию, чтобы там организовали приезд в Познань на каникулы их сверстников из Мариуполя. Такие истории вдохновляют.

О МЕСТЕ СИЛЫ

С началом войны, потерей дома, у нас совсем атрофировалось чувство принадлежности к месту. Мы везде. Работаем над своими проектами в Познани, в Варшаве, готовимся к большой выставке в Праге, в DOX ( Центр современного искусства. — R°). В Украине у нас тоже есть проекты в работе.

Для нас не существует разделения и, тем более, противопоставления Украина — Европа. Работаем и с украинскими темами, и с местным контекстом — со всем, что нам в данный момент интересно. Что касается перспектив для творчества, то как раз в Украине сейчас работать в определенном смысле легче и лучше — там такое место силы сейчас! Кажется, достаточно просто лечь на эту землю, чтобы получить новый толчок.