Ольга Григорьева — поэт и литературовед

Горяча домбра, горяча, Вьётся музыка, как огонь. Струны сами собой звучат, Раскаляются, только тронь. Их коснёшься правой рукой, Растревожишь слегка, чуть-чуть, И заслушаешься домброй, И отправишься с нею в путь… Пальцы левой обожжены, Нет, не двигаются, летят! И нехитрые три струны Над тобой чудеса творят. Без признаний и без речей, Ах, о чём ты поёшь, домбра? Горячей, ещё горячей! Прямо к сердцу! До дна. Дотла.

Крест художника

(У картины Михаила Голубева «Везучий художник» — mgolubev.ru) Сколько художнику? Тридцать, сорок? Узок семейный круг. Мама и папа. Жена, ребёнок. Дедушка, бабушка, друг. Нет, у него поклонников много, Критики тоже есть… Только в итоге: он и Дорога. Господом данный крест. Счастье тебе, коль в пути помогут Столько надёжных рук! Батя маршрут выверяет строго… Ношу подхватит друг. Ты их цени, потерять их бойся! Слабости им прости. Много ль напишешь, когда придётся Крест одному нести…

Из грузинского дневника

В Батуми *** Гуляем с внучкой под сенью башни грузинского алфавита. Июльский вечер. Такая нега во всём разлита…

И даже в море, сегодня тихом, покой и нега. А буквы светятся, убегают в ночное небо.

Грузинской речи люблю гортанность, её певучесть. О, языка прекрасна данность, небесна сущность.

Бульвар батумский – магнолий запах, фонтана свечи. Разноголосье, разноязычье единой речи.

Грузинский эпос, и ридна мова, и русский логос, Соединившись уже навеки, уходят в космос.

У церкви Самеба (Святой Троицы) над Батуми

Серпантинная вьётся дорога. Спелая земляника… Ближе к небу и ближе к Богу. Очень близко. Наравне с пушистыми облаками, С райским садом. И родные души – не за горами, Где-то рядом. Как немного нам надо, Боже – Любви, хлеба. Но в себе разобраться не можем. Прости, Самеба.

*** Захлёбываюсь воздухом твоим! Здесь праздник обонянья, вкуса, зренья! О, Грузия, твой день неповторим, В нём ценишь чудо каждого мгновенья. Дни горячи, как камни на песке. Ступай по ним легко и осторожно. А в декабре в заснеженной Москве Такой ожог не вспомнить невозможно. И вот тогда тебе приснится сон, Прорвавшись через сеть ночного шума, Что ты идёшь – и молод, и влюблён По старым узким улочкам Батума.

Лети в Батуми! Нателе Чануквадзе Друзья, не будем спорить втуне, Чей город более красив. Купи билет, лети в Батуми, Услышь Аджарии мотив. И ты полюбишь непременно Батуми – горный и морской. И у красавицы Нателы Найдёшь уют, найдёшь покой. И в узком дворике грузинском К закату, как заведено, Ты будешь с человеком близким Вкушать грузинское вино. И справа – купола Николы, А слева – белая мечеть. И вечность неба, зыбкость моря, И гор незыблемая твердь.

«Ямщик, не гони лошадей…» — на Батумском бульваре

Боже, как печальны песни эти Милой, но заснеженной отчизны… В Грузии не думаешь о смерти, Потому что слишком много жизни. Потому что слишком много солнца, Моря, неба, ветра, вдохновенья, И навеки сердце остаётся В горных незатейливых селеньях… В Грузии, конечно, всё иначе, Потому что вечность всюду рядом. Но, услышав «Ямщика», заплачу И на скорый поезд сразу сяду.

Уреки

*** И ныне, присно и вовеки Край этот светел и высок. Живу не у реки – в Уреки, Где чёрный жгущийся песок. И дни – как белые ракушки На зыбком мареве песка, И белоснежны моря стружки, И той же формы облака. О, Грузия, твоя равнинность Великолепна, хоть мала. Смешна была моя наивность, Что ты – лишь острая скала. И здесь, от линии прибоя, От олеандра и сосны, Любуюсь, Грузия, тобою, Твои разгадываю сны.

*** Когда безмерно утомит Москва, Мы знаем ход, мы знаем путь с тобою… Как чёрная аспидная доска Песок Уреки в полосе прибоя. Цепочкой наши тянутся следы, То вдруг возникнут, то опять прервутся… Чего здесь больше – неба иль воды? Чего здесь больше – радости иль грусти? О чём же грусть? О, Боже, лишь о том, Что целый год, когда прикроешь веки, Ты будешь видеть этот белый дом И чёрные, как смоль, пески Уреки.

Дельфин А по утрам приплывал дельфин. Люди кричали: «Смотри, дельфин!»… Как его звали, никто не знал. Может быть, просто Дельфин.

Ах, как резвился, с волной играл! Жалко, что быстро он уплывал. Кто не успел, тот опоздал, Хоть закричись: «Дельфин!».

Умные глазки, блестящий весь, Кажется, нёс он какую-то весть. Спрашивал, может: «Зачем вы здесь? Это не ваш ареал!».

Был он посланцем китов, акул? Выпрыгнул к солнцу, опять нырнул. Словно кусочек счастья блеснул. Может, меня искал?

*** Эти ночи в Уреки… Побывайте, поймёте сами. Не у моря лежишь на песке – меж двумя зеркалами. И на небе – тот же чёрный песок с ракушками белых звёзд. И не сдержишь слёз. Чёрный тёплый песок – такой же безмерный космос. Лишь бы зеркало это подольше не раскололось. Плыть без времени, в этой вселенной, меж двух зеркал – То, что ты искал.

*** О, как легко рифмуются слова Грузинские и русские. Наверно, Тот, Кто придумал языки, сперва Зарифмовал значенья непременно. И если разом утомила жизнь, И позабыть захочешь о печали, Какое слово вспомнишь ты, скажи? О, милый друг, конечно – цинандали! И лёгким колокольчиком в горах Оно звенит и эхом отдаётся… Есть тайна в этих звуках и словах: Грусть улетит, а радость остаётся. А сладкие чурчхела, пахлава! От «ха» першит, и пересохло горло. Любой простак срифмует – похвала! Себя похвалит и посмотрит гордо. …В сибирском небе полная луна Прилипнет к небу… Снежно, зябко, сыро. Но сразу же напомнит мне она Лаваш на чёрном куполе тандыра!

ПРОГУЛКА В ТБИЛИССКОМ БОТАНИЧЕСКОМ САДУ

М. Ляшенко и А. Шахназаровой Тбилиси закружил, Заворожил туманно… Но вывел Михаил! О, Михаил — и Анна! В тот день после дождя, Под запах пряных лилий В тифлисский сад входя (куда там ваш Вергилий!) — Спускались в прошлый век, В до-смерть и до-рожденье… И был тот день для всех — Одно стихотворенье. Беседка и овраг, И водопад, и мостик… И с нами — Пастернак, А с ним — другие гости. И покоритель львов, В экзотику влюблённый, В сторонке Гумилёв Сидел уединённо. И кактусы цветут, И вверх ползёт лиана. И Маяковский тут, И профиль Мандельштама… Пусть наши времена Глядят вприщур, по рысьи, Поэзии волна Вас выручит в Тбилиси! Сто лет бы тут прожил. Здесь так прекрасно-странно… Спасибо, Михаил! Поклон, кнИгиня Анна! Батуми – Уреки – Тбилиси, Июль 2016.

На часах…

Страна задремала, и город уснул. Но время забыло сменить караул, И я на часах стою. А что охраняю? Родную речь? Да как же её сохранить, сберечь В далёком степном краю? Но я охраняю, который год, И верю, что смена моя придёт И строчек подхватит бег. И надо держаться, ведь за чертой — И Пушкин, и Чехов, и Лев Толстой. И весь Серебряный век.

Перебираю книги

Перетираю книги, купленные когда-то. Перебираю лица. Перевираю даты. С ловкостью рук менялы Годы тасую, То есть — То ли судьбу меняю, То ль сочиняю повесть. Всё в ней светло и гладко, Чистенько, без ошибок… Старенькая закладка – Холодом при ушибах. Что остаётся, кроме Счастья в ушедшем миге? …Просто уборка в доме. Перебираю книги.

Следы Цветаевой

*** …И пролетело пять десятков лет. Мы в Кокшетау ищем давний след Цветаевой. Той, седовласой, младшей. Где дом, в котором с внучкою жила? Где та дорога, по которой шла? Как после драки кулаками машем…

Стою у сопки, голову задрав. О, Кокчетав, мой милый Кокчетав! Цветаевской любви понятна нота. Ведь можно в год любой, и день, и час, Подняться вверх — сегодня и сейчас! — И ощутить мгновения полёта!

А что внизу — неважно. Нищий быт — Он будет хоть описан, но забыт, Останутся картинки, всплески, блёстки, Гладь озера и терпкий запах трав… Как на ладони — новый Кокчетав, Но музыки не стихли отголоски.

О, я нашла Цветаевой следы — Не на горе, не в зеркале воды, Но в голосах божественно-красивых! И пусть её душа пребудет тут На долгий век! Пока ещё поют Стихи Марины и Анастасии. *** Рене Жумановой Чем запомнятся города? Только встречами, дружбами… В Кокшетау — февраль, и весна — как всегда, С ветром, солнцем и лужами… Чем же мил этот город, где встретились мы — Дорогой мне, цветаевский, Тот, где камешки Крыма, и Тарусы холмы, И простор ново-талицкий? Чем завлёк он, озёрный, спокойный, как сон, По-вечернему палевый? Тем, что бьются сердца — в резонанс, в унисон, Как читали Цветаевы. Воду талую пьют воробьи, ошалев, Разлетаются брызгами… И летит, не стихая, щемящий напев, Над годами и жизнями. *** Этот город весенний совсем незнаком… Опрокинет звонком, обожжёт кипятком, И судьба обернётся чужая, Что давно отлетела, как жёлтый листок, Проживая свой век, отбывая свой срок, В глыбе льда на года замерзая. Мы несём эту льдину наощупь, впотьмах, Согреваем дыханьем и нянчим в руках То, что любим, и ценим, и помним. Пусть не год и не два, а столетье пройдёт, Но душа оживёт и росток прорастёт. Мы дойдём, обморозив ладони. Этот город весной оглушён, озарён… Кто мы – нитка, и скрепка, и связка времён? Просто долгое, долгое эхо. Может быть, выбирая страну и тропу, Кто-то вспомнит и нашу с тобою судьбу, В этот город весенний приехав. 27-29 февраля 2016.

Отклик

Но пройдёт ли голос тонкий, Вздоха лёгкая струя Через эти переборки, Перепонки бытия? Иль останется навеки, Как смешной домашний гном, В этом доме, в этом веке, В этом городе родном? Может, всё-таки услышат, Может, всё-таки прочтут… И полюбят, и напишут, И на помощь позовут. Ведь важней всего – как воздух, Печка лютою зимой, В чьих-то душах просто отзвук, Просто отклик, боже мой…

Эти патефонные пластинки…

Науму Григорьевичу Шаферу

Времени отчётливые снимки – Эти патефонные пластинки, Эти – с хрипотцою – голоса. Бередят отзывчивую душу: — Ты меня. Меня. Меня послушай! Удели нам хоть по полчаса!

Но дробится время, улетает, Времени всё больше не хватает. А для них молчание – как смерть. И подходит их хозяин к полкам, Выбирает что-то с чувством-толком, Достаёт подклеенный конверт…

Дарит нам волшебные минуты, Время утекает вспять как будто – Живы все, кто пели и играл! И ликуют чёрные бороздки: Живы все – безвестные и «звёзды», И приходят снова в гости к нам!

Что желать? Чтоб это длилось вечно! Чтоб нашёлся юный человечек, И его пластинка так звала: — Ты меня. Меня. Меня послушай. Чтобы не скудели наши души, Чтобы в душах музыка жила!

О русской словесности…

Погружаясь в пучину безвестности, В тишину ослепительных дней, Беспокоюсь о русской словесности, Всё пекусь о любимой, о ней. Это что-то сердечное, личное, Что с рождения греет меня. И высокая, и горемычная… Неусыпная совесть моя. Как небрежно, как мало читаемо! Потому суечусь, хлопочу… Как могу не сказать о Цветаевой! О Васильеве как промолчу? Дай мне, Господи, силы и времени Донести этот крест до конца, Чтобы слову живому поверили Очерствевшие ныне сердца. А потом в неизведанной местности, Где, наверное, тишь-благодать, Буду плакать о русской словесности, Лишь о ней об одной горевать.