Сергей Лукьяненко. «КАЙНОZОЙ» Читать онлайн

Вагон-ресторан был древний, заслуженный. Сделанный ещё в конце двадцатого века – я нашёл на стенке купе потускневшую латунную табличку: «Тверской вагоностроительный завод, сентябрь 1999 год». Я даже расчувствовался. Когда этот вагон выпустили, я пошёл в первый класс. Люди готовились праздновать миллениум, не подозревая, что тысячелетие кончится только в 2001 году. Путин ещё не был ни президентом, ни премьером, ни председателем наблюдательного государственного совета. Восставшие существовали только в Голливуде, ну а про кваzи и речи не шло. Близившийся к тридцати годам возраст вагон перенёс достойно, хоть в нём всё и было старомодно: маленькие столики с застиранными серовато-белыми скатертями, вместо стульев – жёсткие диванчики на двоих, на столиках – стаканы в мельхиоровых подстаканниках, искусственные цветы в пластиковых вазочках, минералка в стеклянных бутылках. Над окнами висели маленькие телевизоры, где под тихую мелодию крутились рекламные ролики РЖД с их неполиткорректным слоганом «Соединяя живых». РЖД никогда не отличалось политкорректностью. Несмотря на поздний час и убогий интерьер, вагон-ресторан был полон. Существует такая традиция в России – сев в поезд немедленно начать есть. Ну ладно, не обязательно есть. Можно закусывать. Я подошёл к барной стойке, за которой стоял молодой, лет двадцати с небольшим, парень. Взгляд у бармена был таким гордым, будто он не пиво разливал в вагоне-ресторане между Москвой и Санкт-Петербургом, а работал как минимум в «Восточном Экспрессе». — Будете ужинать? – спросил бармен. Беджик на форме гласил, что зовут его Володей. Я скосил глаза на меню. Солянка вегетарианская сборная питерская, котелок томлёный донецкий, кролик тушёный с рисом, рагу по-лугански, картошка жареная с грибами, салат узбекский из помидоров и лука… — Пожалуй нет, Володя. Два бутерброда с колбасой и бокал «Балтики», — сказал я. Бармен погрустнел, но налил мне пива и выдал бутерброды. С добычей в руках я прошёл по вагону и остановился у столика, где сидел в одиночестве крупный мужчина с грубым угловатым лицом. Перед мужчиной стоял пустой котелок и почти допитый графинчик водки. — Свободно? – спросил я. Мужчина медленно поднял на меня взгляд. Черты его лица были столь рублены, грубы и асимметричны, что мне немедленно вспомнилось несчастное творение доктора Виктора Франкенштейна в исполнении Бориса Карлоффа. — Вполне, — сообщил мужчина и зачем-то сдвинулся по диванчику к окну, будто решив, что я хочу присесть рядом с ним. Может у него уже не первый графинчик? Я сел напротив. Поставил на стол тарелочку с бутербродами, отхлебнул пива. — Вот вы, вероятно, москвич, — предположил мой сотрапезник. — Угу, — вгрызаясь в бутерброд, буркнул я. Мужчина понимающе кивнул. Посмотрел в окно, за которым безраздельно царила тьма Замкадья. Сказал: — Два мира – две судьбы. — Что? – не понял я. — Ну… — мужчина развёл руками и словно бы пригорюнился от моей недогадливости. – В Москве – свет на улицах, машины гудят, магазины работают… А повсюду тьма, ужас и опустошение. — Мёртвые с косами стоят, — поддакнул я. Мужчина подозрительно посмотрел на меня. Спросил: — Довольны? — Чем? — Всем этим. — Разве можно быть этим довольным? – удивился я. Мужчина хмыкнул. Пояснил: — Вы, москвичи, всю жизнь себя от России-матушки отделяли. Насмехались. Мол, только у вас хорошо. А за Мкадом жизни нет. Ну вот, дождались. Довольны? — Почему насмехались? – поразился я. Мужчина скептически улыбнулся. — А то нет? Тамбовчане – «волки тамбовские». Пермяки – «солёные уши». Рязанцы – «косопузые». Ростовцы – «вислоухие». — Ну так и москвичей по-всякому обзывают, — сказал я. – И вообще во всем мире у всех прозвища есть. Это ж обычное дело. И внутри страны, и между странами. Да и всё это дело давнее, мало кто сейчас и вспомнит эти прозвища. И не всегда они обидные. Мой собеседник прищурился: — Косопузые – не обидно? — Нет, — сказал я. – Потому что прозвище это пошло от топора, заткнутого за пояс. Дикая Степь рядом была, без топора в путь не отправлялись. Героическое прозвище. Гордиться можно. Налив себе рюмку, мужчина буркнул: — Дело давнее… Вот на вас тоже пиджачок косо висит, топорщится! — Есть такое, — вздохнул я. – Кстати, и слово «топорщится» тоже от топора, припрятанного под одеждой, произошло. — В Питер-то по делам? – спросил он, меняя тему разговора. – Или турист? — По делам, — признался я. — Люблю я Питер, — с вызовом сказал мужчина. – Люди там лучше. — Жалко, что мало их там. — А кваzи вам не люди? — Кваzи – они кваzи, — я допил пиво. — Вы человеческий шовинист. — Вы так говорите, будто в этом есть что-то плохое, — ответил я. Мужчина фыркнул. Спросил: — А вам не интересно, откуда я? — Если честно, то нет, — я посмотрел на часы. – Спасибо за компанию, но мне пора. Приятного аппетита. Я встал и поправил пиджак. Он, действительно, сидел на мне очень косо. Пошёл к тамбуру мимо ужинающих людей. В вагонную дверь глухо стукнули. В перестуке колёс я скорее почувствовал, чем услышал толчок. Потом ещё один. Будто кто-то тупо бился в дверь, вместо того, чтобы повернуть ручку… На миг я остановился, глядя на дверь. Ручка задёргалась – вниз-вверх, вверх-вниз. Снова толчок. Теперь такой сильный, что его услышали все – люди стали поворачивать головы. Я побежал к двери, откинув на ходу полу пиджака. Ручка снова дёрнулась и пошла вниз – на этот раз увереннее. Дверь начала открываться. — Не двигаться! – крикнул я, толкнул обратно на диванчик привставшего и загородившего дорогу пассажира, устремился к двери. Ручка дошла до низа – и дверь распахнулась от очередного удара. В проёме дверей стоял восставший. Свеженький. Молодой парень лет двадцати. Наверное, совсем недавно я бы про него сказал «кровь с молоком» — был он крепким, с пухлыми, не знающими толком бритвы щёками, робкими усиками над губой. Они ехали по соседству с рестораном, в восьмом вагоне, пару часов назад я видел, как они садились – десятка три молодых парня в курсантской форме, будущие военные моряки, шумные и весёлые, в сопровождении двух офицеров постарше. Они несли маленькие чемоданчики с вещами, почти все бодро, с аппетитом жевали шаурму, купленную тут же, у вокзала. А вот когда я проходил через их вагон – там было удивительно тихо. Я даже отметил мысленно, что дисциплина у курсантов на высоте, сели в поезд – и спать. Да что же с ним случилось? Никаких ран на парне не было. Просто умер и восстал? И никто из друзей-приятелей не заметил? — У-у-у-эээ… — тяжело выдохнул курсант. Форма до сих пор сидела на нём ладно, будто на живом. Значит – даже не успел раздеться и лечь спать. На какой-то краткий миг я вдруг предположил и тут же уверился, убедил сам себя, что это дурацкий, гадкий, омерзительный розыгрыш. Совсем молодёжь с ума посходила, восставшим притворился! Может на спор, на слабо, «на американку», может от той удали, что кипит в двадцатилетних и во все времена толкает их на глупости. И эта синюшность ещё недавно розового лица – всего лишь краска из детского набора, эти пустые мёртвые глаза с безжизненно-большими зрачками – глазные капли и немножко лицедейства. Сейчас я схвачу парня за плечо, встряхну, а когда он разразится хохотом – отвешу ему такую плюху, что он её и на пенсии вспоминать будет… Я даже протянул к курсанту руку – как раз в тот миг, когда его мёртвые глаза неуверенно уставились на сидящую за столом женщину. Красивую, яркую женщину: длинные рыжие волосы, холеное лицо, фигура, что называется, роскошная, одетую в чёрное вечернее платье «в пол» и туфли на каблуках. И это в вагоне-ресторане старого поезда. Даже то, что сейчас женщина застыла, держа у открытого рта вилку с кусочком жареной свинины из котелка, её не портило. — Уэээ! – протянул курсант, уже бодрее, с воодушевлением. Лицо его мелко задёргалось, руки затряслись. У свежих восставших очень плохо с моторикой. Нет, это не было глупой шуткой. Это был восставший. Пару часов назад, на перроне, он смотрел бы на эту женщину с совсем другим вожделением. А теперь она для него была всего лишь живой пищей, к которой его неудержимо тянуло. С секунды на секунду восставший ускорится и метнётся к жертве… Я выдернул из скрытых под пиджаком ножен короткое мачете Голок – и рубанул бывшего курсанта по плечу. — Эээээ! – заворчал восставший, поворачиваясь ко мне. Из глубокого разреза медленно сочилась, пропитывая темно-синюю форму, густая кровь. Движения курсанта убыстрились, заметно лишь для тренированного взгляда – но у меня он очень тренированный. Через мгновение восставший перейдёт в стадию охоты. Как-то удивительно быстро… Вот тогда я и ударил второй раз, снося ему голову. Рыжая женщина завизжала, когда тело тяжело упало к её ногам. Я заглянул в тамбур – там никого не было, захлопнул дверь, обернулся. Все посетители вагона-ресторана смотрели на меня. Колёса стучали, женщина визжала, а так – было тихо. — Кваzи! – крикнул я. – Есть кваzи на территории? Молчание. Рыжеволосая перестала кричать. Быстро собралась, молодец. — Кваzи! – ещё раз позвал я. Тишина. Да я и сам прекрасно помнил, что ни одного кваzи в вагоне-ресторане не встретил. Ну что за незадача – поезд идёт в Питер, в их столицу, и никого из разумных мертвяков рядом нет! Мой недавний собеседник внезапно поднялся и с возмущением выкрикнул: — Вы убийца! Вы убийца и садист! — Почему? – удивился я, — косясь через мутное дверное стекло в тамбур. — Восставших надо арестовывать! Их нельзя мучать! Вы специально порезали парня, я видел! — Да, — признал я. – Специально. В надежде, что это всё-таки глупая шутка и передо мной человек… Эй, Володя, оружие есть? Бармен полез рукой под стойку и вытащил здоровенный нож. Дверь, ведущая на кухню, приоткрылась, высунулся повар – дядька постарше и покрепче. У него в руках был внушительный тесак. Ну, хоть что-то. — Я иду в шестой вагон, — сказал я. – Кому по пути – можем прогуляться. — В случае появления восставших положено изолировать вагоны друг от друга путём закрытия межвагонных переходов, сообщить о происшествии машинисту и начальнику поезда, после чего ждать помощи! — отчеканил бармен. — Молодец! – сказал я одобрительно. – Вот так и действуй! А я пойду. Желающие присоединиться есть? Желающих присоединиться… — Пожалуй, воспользуюсь вашим предложением, — сказала рыжеволосая женщина и встала из-за стола. Платье заструилось вдоль её тела. Я с сомнением окинул её взглядом – с головы до ног. К голове у меня претензий не было. К ногам тоже, но вот туфли… Женщина сбросила туфли, оставшись в коротких носках, потом приподняла платье и кивнула мне: — Режьте. По колено. Можно чуть выше. — Да ничего себе! – воскликнул я с восхищением. Оттянул подол – блин, настоящий шёлк, небось платье стоит как крыло от самолёта. И аккуратно начал вспарывать его остриём мачете, предварительно вытерев его о брючину несчастного курсанта. — Он сумасшедший! – воскликнул мой недолгий сосед по столу. – Нет, ну вы посмотрите, посмотрите, он сумасшедший, он опасен! Где он взял мачете? Ты где взял мачете, признавайся! — На скорой помощи работал, украл у умирающего пациента, — ответил я. Кивнул женщине: — Пошли? — Сейчас, — она стоптала отрезанную половину платья, перешагнула, подошла к бармену Володе. Взяла из его рук рюмку – когда налить-то успел и кому? Себе, наверное… Выпила залпом. Потом взяла из его рук нож – бармен не пытался спорить, и, покачивая бёдрами, пошла ко мне между столиками. Мысленно я ей поаплодировал. А потом открыл дверь и вышел в тамбур. Вагон выглядел мирно, как и положено честному купейному вагону на маршруте Москва-Санкт Петербург. Традиционная ковровая дорожка на полу, приглушённый свет плафонов. Людей не было видно. Ни живых, ни мёртвых. Вагон слегка потряхивало на стыках рельс, но шёл поезд очень мягко. — Вам в какой вагон? – спросил я свою спутницу. – Кстати, я Денис. Денис Симонов. — В пятый, — ответила она. – Александра. Александра Фадеева. — Да ну, правда, что ли… — пробормотал я, глядя вдоль коридора. – Как вы полагаете, товарищ Саша, он был один? — Я полагаю, что мне надо в пятый вагон, — ответила она. – И быстро. — Сын, дочь? – спросил я. — Дочь и муж. Он собирался её уложить и подойти. — Понятненько, — сказал я. – Держитесь за мной. И аккуратно подёргал дверь последнего купе. Та приоткрылась – совсем на чуть-чуть, видимо пассажиры уже закрылись на ночь. Я заглянул в щель. — Ну? – спросила Александра нервно. Вначале мне показалось, что лежащие на полках курсанты спят. Торчали из-под простыней руки-ноги, позвякивала на столе ложечка в стакане – привычный, умиротворяющий звук поездов. Потом я увидел, что высовывающаяся к самой двери голая стопа подёргивается. Равномерно, будто настраиваясь на какой-то беззвучный ритм. Сжались-разжались пальцы. Напряглись крепкие молодые мускулы. — Плохо всё, — сказал я, прикрывая дверь. – Очень плохо. Идёмте. — Мертвы? – спросила Александра, быстро идя за мной. — Восстают. Я заглянул в ещё одну неплотно закрытую дверь. Один курсант лежал на полу – видимо, упал с верхней полки. Голова у него была вывернута, шея сломана – но тело подёргивалось, потихоньку выправляя повреждения. — Как? – спросила Александра. – Почему? — Не знаю, — ответил я. – Видел их на вокзале, бодрые были ребята. Боюсь, моряки чем-то траванулись. Знаете, Саша, я всегда опасался есть шаурму на вокзалах… — Красивые были ребята, — тихо ответила Александра. Мы тихо шли по вагону – пока не обнаружили открытое купе. Отсюда, похоже, и вышел незадачливый посетитель ресторана. Трое его товарищей были внутри. Один восставал – по телу волнами пробегала дрожь, он уже пробовал поднять голову. Второй стоял на четвереньках. Третий пытался выйти в коридор, но с координацией пока было плохо, его заносило вправо и он бился головой о косяк. При нашем появлении несчастный издал мычащий звук и в очередной раз приложился лицом. — Этого не может быть, — сказал я. С силой толкнул восставшего в грудь – тот, взмахивая руками, попятился, наткнулся на стоящего на четвереньках товарища, упал, присев на столик. — Чего не может? – спросила Александра. — Все разом восстают. Период поднятия у каждого индивидуальный, кто-то быстро, а кто-то и денёк должен полежать… Я захлопнул дверь купе. Решил: — Значит, так. Сейчас мы идём в свои вагоны. Предупреждаем проводников. Катастрофы не случилось, все восставшие кроме одного пока здесь. Вагон изолируем, в Питере кваzи возьмут мертвяков под контроль. Правильно? Головы пока постараемся не рубить. Рыжая женщина кивнула, зачарованно глядя на меня. Спросила: — А вы и правда работали на скорой помощи? — Никогда, но какая разница? Я подтолкнул её и мы вышли из вагона мертвецов. По пути я подёргал дверь, за которой было купе проводника, но того, похоже, на месте не было. Почему-то я и мысли не допускал, что в следующем вагоне мы увидим такую же картину. Если бы смерть была способна выплеснуться за пределы одного вагона – что-то случилось бы и в ресторане, а ведь там никто не умер. И в седьмом вагоне, действительно, всё было в порядке. Из одного купе доносился смех – живой, радостный. Там сидела компания, человек восемь – сошлись из нескольких купе. На столе, конечно же, был не только лимонад, но вели себя пассажиры тихо. Как-никак в культурную столицу едут. — Мужики, кваzи в вагоне есть? – спросил я, заглядывая в купе. — А ты через полчаса зайди, мы тут все накваzюкаемся… — отозвался один, с хитроватым лицом балагура. Повернулся. Увидел мачете в моей руке. Женщину с обрезанным платьем и кухонным ножом за моей спиной. Замолчал. Покачал головой. Хмель и с него, и с его товарищей слетел мгновенно. Раздалось несколько крепких словечек. — В соседнем вагоне беда, — сказал я. – Там морячки ехали, курсанты. Полный вагон. Ну и… похоже, траванулись чем-то. — Совсем траванулись? – спросил кто-то. Я кивнул. Пояснил: — Одного пришлось уложить. В ресторане. Он первый восстал. Остальные, пожалуй, до Питера доедут. Но вы будите проводника, запирайте двери в тамбуре. На всякий случай проверьте все купе… вдруг ещё кто-то… поел несвежего… — Не бойся, проверим, — сказал кто-то из мужиков. – Всё будет как надо. Ребята и впрямь были серьёзные, я сразу почувствовал себя спокойнее. Такие и забаррикадируются, и вагон проверят, и голову если надо отрубят. Мы с Александрой уже выходили из вагона, когда кто-то из компании меня окликнул: — Много там восстало-то? — Да уже почти все! – ответил я. — Так не бывает! — Знаю, — согласился я. Мы прошли тамбур и оказались в моём, шестом вагоне. И здесь всё было тихо. Нормальной живой тишиной, а не той, что царила в восьмом вагоне. Хотя, конечно, это я уже придумываю. — Всё в порядке, — сказал я. – Идите к семье, товарищ Александра. Вы молодец, восхищён вашей выдержкой. Она едва заметно улыбнулась. — А вы здесь едете? — Да. Второе купе. Извините, внутрь не приглашаю, — я поднял руку и постучал по двери. — Ничего, — сказала Александра, пристально глядя мне в глаза. Казалось, что она хочет что-то сказать. Ну или страстно поцеловать меня – несмотря на мужа и дочь в соседнем вагоне. Я был бы совсем не против – Александра была очень красивая женщина. Поцелуй за спасение – это ведь романтика, а не измена. Даже её муж должен был бы с этим согласиться, если уж по-честному! — Граждане, немедленно вернитесь в свои купе, закройте двери, открывайте только официальным представителям РЖД! – гаркнул вдруг под ухом проводник, вышедший из своего купе. Одной рукой проводник заправлял в штаны мятую рубашку, в другой крепко сжимал табельное мачете. – У нас… э… технические проблемы… откуда у вас мачете, гражданин? — Он его украл, — усмехнулась Александра. Протянула проводнику нож. – Отдайте потом бармену Володе, ладно? И она пошла по коридору – плавной, манящей походкой. В коротком платье она выглядела ещё лучше. — Не мог на минуту позже выйти, а? – спросил я проводника, глядя вслед Александре. — Откуда у вас мачете? – всё настаивал тот на своём. Я достал и предъявил ему удостоверение: — Мачете табельное. Идите, обеспечьте изоляцию восьмого вагона с нашей стороны. — Там всё плохо? – спросил проводник с пониманием. — Там ещё хуже, — ответил я. Снова постучал в дверь. Замок щёлкнул и Найд открыл дверь. Был он в одних трусах, сонный и недовольный. — Ну па… — начал он. Потом удивлённо посмотрел на оружие в моих руках и в руках проводника. Сон с него тут же слетел. – Что случилось? — Да обычное взрослое занятие, ножичками меряемся, — сказал я. – Спорим о лучших сортах стали и методах заточки лезвия. — Папа! Я кивнул проводнику, вошёл в купе, закрыл дверь. Сел на койку. Спрятал мачете в ножны. — Что случилось? – спросил Найд, переминаясь на полу. — Ну, — я откашлялся. – Во-первых – я навсегда запрещаю тебе есть шаурму на вокзалах. Поверь, сын, оно того не стоит.