ДА ПУСТЬ ПРИХОДЯТ СИРИЙЦЫ, ПЬЯНИЦЫ И ДОНБАСС!

«Да пусть приходят сирийцы, пьяницы и Донбасс! Неважно, кто придет, главное, чтобы пришли люди!», – опираясь на калитку, дядюшка Михай вытирает капли пота со лба, скрещивает руки на груди и хмуро взирает на село из-под розовой кепки.

Пес Цезарь, к хвосту которого пристало множество репейников, садится рядом. Он высунул язык и тот теперь свисает словно розовый галстук. Две красноперые несушки беззаботно клюют что-то неподалеку. Им нет никакого дела до того, что село вымирает. И правда, им чего печалиться?! Наоборот, от всего этого они только в выигрыше – у них теперь полно сочной травы и всяческих букашек.

Зато дядюшка Михай опечален. Он опечален разочарован. Он разочарован и напуган. Село, в котором он родился, провел детство, отрочество и юность, где женился и вырастил своих детей, теперь стареет. В этом селе теперь царит полная разруха. От злости и досады ему хочется выть на Луну. Подобно волкам.

Это лучше всего удается плотоядным разбойникам, которые зимой совершают набеги в село и тащат домашний скот. «Мы разве что только не спим вместе с ними!» – замечает дядюшка Михай. Вместе с еще 20 односельчанами он бессильно и молча наблюдает за тем, как село угасает вместе с очередным человеком, который его покидает. А покидают село, либо уходя на тот свет, либо перебираясь в другие населенные пункты, где жизнь бьет ключом.

Его жена Мария бросает на него короткий взгляд из-под очков. Но ничего не говорит. Она уселась на выступ забора отдохнуть в тени виноградника.

Старик продолжает делиться своей печалью и показывает на дом с красной черепицей. Он с трудом сдерживает негодование: «Мои родители месили глину ногами, трудились, чтобы поднять этот дом. Раньше построить дом было не так легко. Царила нищета, трудностей было предостаточно. Помочь собралось немало сельчан. Привели и двух быков, с их помощью вымесили глину. А вскоре дом опустеет».

Дом супругов Михая и Марии – крайний из трех приютившихся на территории бывшей наркологической больницы, закрытой летом 2006 года. На протяжении многих лет это медучреждение было душой села. «Это был скорее медгородок. Вокруг него, по сути, и строился населенный пункт. Жизнь тогда была интересная», – вспоминает тетушка Мария о той поре, когда вела бухучет в больнице.

Из 20 еще обитающих в этом селе человек половина – бывшие врачи, администраторы или медсестры. Они прозябают в домах, специально построенных для персонала медучреждения. Остальные жители – их дети или же приезжие. Постаревшие, немощные, получающие нищенскую пенсию или перебивающиеся случайными заработками в качестве поденщиков в соседних селах.

От ворот дома дедушки Михая «обрамленная» тенистыми акациями тропинка шириной с ладонь ведет через густые и высокие заросли лебеды, да крапивы, соединяясь с дорогой, по которой ездят автомобили и телеги. «Это улица Влюбленных – главная в селе», – поясняет Людмила – крупная и бойкая женщина. Кстати говоря, она соседка дядюшки Михая. Ее дом находится в глубине больничного двора.

Вдоль улицы Влюбленных – длинной тенистой и сырой аллеи – стоят убогие домишки. Это корпуса бывшей больницы. Теперь там нашли пристанище змеи, да букашки-козявки. Там же вы найдете плесень, остатки медицинских материалов, бейджики бывших работников. Все это хранится за старыми тяжелыми ржавыми замками. Ключи «достались» Людмиле. «Я была здесь администратором. Теперь охраняю, что еще осталось. Хотя пьяницы уже растащили из корпусов что смогли. У меня нет возможности бороться со всеми ненормальными».

После войны здесь открыли детский дом, а в 76-м его преобразовали в медучреждение для тех, кто страдает от зависимости и пороков. Женщина еще отлично помнит, как выглядел в то время больничный комплекс: все было чисто и заасфальтировано, на аллеях цвели цветы, в ночное время все освещалось словно днем, а в селе кипела жизнь. «В селе было много интеллигенции. Было много русских. Врачи приезжали аж из самóй Москвы. Это не было крестьянское село – большинство [жителей] составляло персонал больницы. Много нас было», – вздыхает Людмила, вспоминая о былом.

Заканчиваясь, Аллея влюбленных упирается в огромные ржавые ворота. Напротив, параллельно дороге, соединяющей Кахул и Тараклию, на склоне стоит село Дерменджи. То тут, то там можно заметить домишко, скрытое деревьями и разросшимися сорняками. На вершине холма раскинулось кладбище. «У нас только кладбище осталось нынче», – процедила женщина сквозь зубы, жуя былинку.

Самому пожилому сельчанину почти 80 лет, а самому молодому – около 50. Пожилая пара согласилась стать родителями для трех детей, мать которых отправилась на заработки в Турцию. Молодежи в селе нет. Соответственно, свадеб здесь не играют, крестины тоже не устраивают. Только в прошлом году похороны собрали всех жителей села Дерменджи вместе.

«Не осталось у нас никакой надежды. Люди, которых можно пересчитать по пальцам, и есть все жители. Скоро вместо села останется только огромный крест. Как же поменялось все! Раньше надо было слезно выпрашивать кусок земли, а сейчас все бросают землю. Молодым приезжать сюда нет резона. Рабочих мест нет. Детского сада нет. Куда определять детей? До соседних сел – Московéй или Будэй – километров 6-7», – поясняет Людмила. У нее самóй двое сыновей. С матерью их разделяют 20 км. Оба предпочли обосноваться в городе Кахул. «Я понимаю, что им хочется жить в городе. Приехать в эти джунгли?!», –вздыхает женщина.

Регулярно в Дерменджи приезжают только почтальон, доставляющий пенсии, и водитель, который возит хлеб их Кахула в Тараклию. «Он все равно проезжает мимо нас, поэтому я прошу его погромче бибикнуть, когда подъезжает к воротам больницы. Мы быстро выходим и получаем батоны. До магазина в селе Московéй далеко. Продукты нам привозят дети, к тому же мы и сами кое-что выращиваем в огороде. Слава Богу, немного сил у нас еще осталось», – тяжело вздыхает наша собеседница.

Они отрезаны от остального мира, поэтому им приходится общаться практически только между собой. Основное занятие в Дерменджи – навещать друг друга. «Мы ходим в гости без приглашения. Нас тут раз, два и обчелся, поэтому мы даже знаем, кто и когда родился. По воскресеньям, бывает, собираемся у кого-то подле ворот. Зимой приходится сложнее – дороги заносит. Остались здесь одни сорняки», – опять вздыхает Людмила.

Нелли – самая молодая жительница села Дерменджи – идет на холм привести домой пасущуюся там корову. Впрочем, и она сама не такая уж молодая. Ей нелегко жить в селе, где обитают одни старики, хотя и сама вот-вот приблизится к почтенному возрасту.

«Пенсионерам проще. Они каждый месяц получают какие-то копейки. Нам же приходится трудиться в качестве поденщиков в [соседней] Карбалии на землях у лидера. На работу ходим и в дождь, и в ветреную погоду, и в снег. Я просыпаюсь в 4:00, чтобы быть в селе к 6:00. Транспорта нет. Махая мотыгой, много не заработаешь. Хорошо, что держу эту корову. Так у меня хоть есть заказы на творог», – рассказывает женщина, пытаясь достать из земли прочно вонзенный кол.

Она трудится с утра до поздней ночи ради тысячи леев. Воскресные дни обычно посвящает наведению порядка во дворе. К тому же, еду приходится готовить в печи, «хотя цивилизованные люди давно уже пользуются газом». Отдыхают сельчане только по большим праздникам – на Рождество, на Пасху, на Новый Год. Храмовый праздник не отмечают. «А с кем праздновать?», – то ли отвечает, то ли спрашивает наша собеседница.

Не помешал бы какой-нибудь концерт в Доме культуры по случаю 8 марта или же хора по случаю дня села Будэй, в состав примэрии которого они входят, «но неохота тащиться туда 7 км, а потом еще и обратно. Да еще пешком», – беспомощно махнула женщина рукой.

Ей все же удается достать кол из земли. Радостная она тащит корову за цепь и направляется домой. Как и другие сельчане женщина тоже уверена, что для села Дерменджи больница – единственное спасение. Если бы кто-то выкупил больницу и построил что-то на ее месте, не исключено, сюда стала бы приезжать молодежь, а иначе «село умрет».

С больницей связывала свою надежду и примар Галина Терзи. По ее словам, она обращалась к разным лидерам и бизнесменам, даже к Владу Плахотнюку, но никто не заинтересовался бывшим медучреждением. «Во время состоявшейся в Кахул встречи я поговорила с Валентиной Булига. Объяснила ей, что здесь места красивые, живописные и им можно дать второе дыхание. Быть может, построят здесь лагерь. Да хоть что-то – уже неважно, что именно. Она пообещала подумать, но с тех пор не было никакого ответа. Недавно я написала Плахотнюку – пусть хотя бы приедет и посмотрит на село. Но я не получила никакого ответа», – поясняет примар.

Она признается, что сложно получить финансирование под проекты для села, в котором живут всего несколько стариков. «Будь людей побольше, а так… Молодые сюда не приедут, ведь работы здесь нет. Нет ни магазина – ничего нет. Все выбирают либо Кахул, либо Москву. […] Жаль этих мест, очень жаль. Пока работала больница, были и люди…».

Село Леордоайя [Унгенский район]

– Давай же, Дойна, давай! Почему ты сегодня такая лентяйка?

Возчик взмахивает кнутом и легко хлещет ее по пухлым бокам, а кобыла в это время нервно пыхтит. Ее напарница Дизель реже слышит свое имя. Возчик не устает хвалить ее за то, что она и послушнее, и работящее.

У лошадей дрожат ноги, а голова трясется словно под ритмы хип-хопа. Они что есть мочи тянут телегу в сторону холма, получившего название Дялул Веверица. Это вторая по высоте точка на территории Республики Молдова. Местные жители однако предпочитают называть этот холм Дялул Поений.

Примару коммуны Хырчешть Василе Бодругу, которого сопровождает кадастровый инженер Михай Штирбу, пришлось слезть с телеги. Проходящая по лесу дорога трудная и вязкая, особенно в гору. Добравшись до вершины холма, Дойна и Дизель пускаются рысью. На его вершине полно цветов подмаренника, цикория, да васильков. Если смотреть сверху, Кодры уже не кажутся такими суровыми и непроходимыми.

Представители администрации примэрии коммуны Хырчешть спозаранку отправились в село Леордоайя. В этом населенном пункте, стоящем на опушке леса и расположенном на границе Унгенского и Кэлэрашского районов, живут человек 20. И поскольку подъездных путей нет, единственная возможность добраться в лесную деревушку – «напрямки», то есть пройти километров 14 через лесной массив.

«На «Ниве» мы не рискуем поехать. Из-за дождей дороги в лесу размытые, ведь солнечные лучи туда не так-то легко проникают. Можно запросто застрять там, хотя сейчас лето на дворе. Вот почему мы решили поехать туда на телеге. Если отправиться в объезд через Кэлэрашь, тогда придется ехать 80 км», – объясняет примар свой выбор в пользу гужевого транспорта. В 2017 году это его первое посещение села Леордоайя, хотя лето уже на исходе.

После провозглашения независимости село Леордоайя разделили с административной точки зрения на две части. Бóльшая «досталась» Кэлэрашскому району, а малюсенькая окраина перешла к Унгенскому району, а именно в ведение коммуны Хырчешть.

«Границу проложили таким образом, что она проходит по окраине села Леордоайя. Их разделяет один километр. Та часть села Леордоайя, в которой проживает 400 душ населения, относится к Кэлэрашскому району, а та часть, где стоит пара-тройка домов, расположенных в лесу, относится к Унгенскому району. Теперь уже ничего нельзя поменять, ведь это означает уступить Кэлэрашскому району леса и поля. Неее», – качает головой в знак протеста кадастровый инженер.

Телега продолжает свой путь по вершинам холмов, на которых растут пестрящие живописными полянами величественные Кодры. Минут через дорога, ведущая через сказочной красоты поляны, упирается в рощу. Возчик слезает с телеги и цепляет к задним колесам тормоза. «Начинается огромный спуск. Все! Вот мы и добрались до нашей Леордоайи», – предупреждает он.