Религиозное воспитание в школе и вне ее: первое столетие Российской модернизации в автобиографических рассказах о детстве Текст научной статьи по специальности «Философия, этика, религиоведение»

Аннотация научной статьи по философии, этике, религиоведению, автор научной работы — Безрогов Виталий Григорьевич, Баранникова Наталья Борисовна

В статье затронуты вопросы религиозной социализации детей в XVIII веке в России, проанализированы рассказы о ней людей того времени, прослежена типология биографических стратегий религиозного воспитания, его школьный и внешкольных характер.

Похожие темы научных работ по философии, этике, религиоведению , автор научной работы — Безрогов Виталий Григорьевич, Баранникова Наталья Борисовна

Religions Education in/out of School in the Mirror of Russian Autobiographical Narratives of the 18th - early 19th Centuries

Recollections of childhood became a focus of this study. The authors investigated several Russian autobiographies written in the 18th century and made reconstructions of three different ways of self-narratives about the religious socialization during that time period.

Текст научной работы на тему «Религиозное воспитание в школе и вне ее: первое столетие Российской модернизации в автобиографических рассказах о детстве»

ИСТОРИЯ ПЕДАГОГИКИ И ОБРАЗОВАНИЯ

РЕЛИГИОЗНОЕ ВОСПИТАНИЕ В ШКОЛЕ И ВНЕ ЕЕ: ПЕРВОЕ СТОЛЕТИЕ РОССИЙСКОЙ МОДЕРНИЗАЦИИ В АВТОБИОГРАФИЧЕСКИХ РАССКАЗАХ О ДЕТСТВЕ1

В статье затронуты вопросы религиозной социализации детей в XVIII веке в России, проанализированы рассказы о ней людей того времени, прослежена типология биографических стратегий религиозного воспитания, его школьный и внешкольных характер.

До модернизации России Петром письменные рассказы о себе в русскоязычных славянских текстах почти не встречаются, не говоря уже о словаре терминов, связанных с выражением себя, своего внутреннего мира на письме. Среди христиан сугубо православному автору автобиография давалась труднее всего. В православии коллективное, «роевое» начало сильнее, чем в других христианских конфессиях (см. коммент. 1). Однако XVIII век - век важнейших изменений в российских культуре и образовании, заложивший многое из того, что проявилось в дальнейшем. Модернизация России внесла кардинальные изменения в структуры самосознания [см. более подробно: 7]. Недаром наиболее подробные и «живые» воспоминания о себе оставили люди не вполне ортодоксальных ориентаций, хотя, конечно, чаще всего вполне православные (см. коммент. 2). Индиви-дуация их сознания в результате создания Петром нового дворянства и купечества привела к очень любопытному соединению «православности»

1 Работа над статьей частично поддержана грантом РГНФ 11-06-00277а.

© Безрогов В.Г., Баранникова Н.Б., 2011

образование, религия, социализация, автобиография, детство, деноминация.

и «автобиографичности», к активному диалогу между ними, к противостоянию либо дружбе. Православные воспоминания о детстве стремятся центрироваться вокруг церковных служб и участия детей в домашних ритуалах и молитвах.

Детская религиозность XVIII столетия - что это за феномен? Что в рассказах о себе относится к нему, а что, увы, такого отношения к нему не имеет? Например, привязка событий к церковным праздникам и датам демонстрирует общепринятое в XVIII веке правило хронологического маркирования уходящего в прошлое времени и, как правило, не связана с внутренним переживанием данных дат не только как событий церковного календаря, но и как вех личного духовного становления. Если автор пишет, что некое событие произошло «на Пасху», это не означает, что он обязательно придает ему символическое значение в свете данного праздника. Чаще всего это просто хронологический маркёр события на линии жизни, о коей повествует рассказчик. Обычно, если герой (героиня) переживал(а) совпадение дат либо особенно глубоко воспринял сами события Священной истории, воплотившиеся в ежегодных датах, то он (она) это специально отмечает.

Именно вследствие такой естественной религиозности сознания автобиографы XVIII века часто не считают нужным подробно останавливаться на проблемах утверждения в собственном детском сознании веры и доктрины. Поэтому относительная скудость сведений о религиозной жизни является общей чертой воспоминаний людей XVIII в. об их детстве (см. коммент. 3). Исключение составляют лишь повествования о внезапных, необычных эпизодах, связанных с ощущением присутствия божества. Православие, правда, видело в проявлении присутствия божества, как правило, не побуждение к изменению себя и окружающего мира, но успокоение, просветление верующего, наполнение его упованием на Бога и уверенностью в том, что он(а) уже движется по правильному пути. Экзальтированная автобиографичность представителей разных протестантских движений не была ему свойственна. Традиционность устройства и сознания российского общества определила сильную клишированность описаний персонального опыта, уже появлявшихся в XVIII столетии в немалом количестве, но еще, скорее, моделировавших биографию под идеальный стереотип соответствия сословию и т.п., чем стремившихся к описанию собственной жизни в ее уникальности и чудесности. В российских православных мемуарах более обращают внимание на ритуал, на исполнение обрядов и внешних правил. Не вероучение, а прежде всего обряд находится в центре внимания автобиографа,

описывающего свои взаимоотношения с религией, сначала - с церковью, а потом - с верой. Религиозный опыт православные авторы «осьмнадца-таго века» описывают прежде всего с точки зрения посещения церкви, участия в службе как в праздники, так и в будни. Подробно остановятся на действиях во время праздника, что нередко имеет важное этнографическое значение, но ничего не скажут о внутренних переживаниях, образах и чувствах, посещавших рассказчика в тот момент.

Наиболее традиционны с точки зрения изображения православной религиозной социализации воспоминания Петра Георгиевича Левшина (1737-1812), написанные им в 1799 г., спустя 23 года после поставления его митрополитом Московским под именем Платона. Он пишет о себе в третьем лице, что лишний раз подчеркивает официальность текста, стремящегося объективно сообщить об «исполнении» Платоном типичной биографии духовного лица. Отцом Платона был причетник сельской церкви. Как и другие, ребенок с пятилетнего возраста обучается азбуке, потом чтению часослова и псалтыря, а затем - навыкам письма. Поощряются физические методы «школения»: «Петр был весьма понятен: и удачно и скоро все изучивал. И хотя иногда к отроческим играм и резвостям был несколько склонен и от учения затем в некоторые часы удалялся; но зато от отца был наказан, с большею, может быть, строго-стию, нежели бы возраст лет и живость младенческого свойства дозволяли; однако и сию строгость матери ласковые увещевания приводили в умеренность» [3]. Интересно, что Левшин избегает в разговоре о себе нарочитого агиографического подхода, имеющего своей парадигмой изображение недетского поведения в детские годы. Освоив чтение и письмо за 2 года, он «на осьмом году уже в церкви не только читал, но и пел церковные обыкновенные стихи, ибо в пении по одной наслышке столько успел, что на том же году мог уже один без помощи другого на клиросе отправлять все Божественные литургии. Ибо и голос имел светлый и приятный, и к пению особую склонность, и в церкви, на всякой службе Божией быть, его особенно веселило; о каковой его к церкви и к службе ее отличной склонности после не умолчу. И за таковое в таковых летах преуспеяние, и охоту к чтению и пению, и прибежище к церкви, а притом за свой всегда веселый и ласковый нрав, и от родителей и от сторонних был любим и похваляем и выхваляем». Отметим, что повествователь ненавязчиво, но особо выделяет слова о своей внутренней склонности к ритуалу церковной службы, к пребыванию в храме. Далее он подчеркивает, что такие собственные стремления не были чем-то особенным в семье, поскольку и отец, и два брата также - священники. Таким

образом, автобиограф без похвальбы, но с внутренней гордостью и довольством говорит о своей ранней религиозной социализации, ранней тяге к православному обряду, составлявшему ядро всей религиозной жизни россиян. И в дальнейшем, став студентом Московской Духовной Академии, в свободное от занятий время Левшин посещал церковные службы и читал книги. Мы не находим у Петра (Платона) никаких рассуждений о внутренней спиритуальности, о персональном мистическом опыте и обращении, которое произошло, как можно предположить, в достаточно раннем, юном возрасте. «В чтении книгЛевшинов препровождал домашнее время, а притом никогда не оставлял ходить в церковь, когда от школы было свободно; особливо во время вакаций ни единого дня не упускал, чтобы не быть на вечерни и на литургии, и на утренях в воскресные и праздничные дни. В церкви был первый из читающих и поющих; и как в пении был искусен, и ни в чем исправным церковникам не уступал, и устав церковный не худо знал, то любим был до зела (см. коммент. 4) священно- и церковнослужителями и прихожанами, особливо кои также охочи к пению. И в сем было его любимое упражнение; и можно поистине сказать, что не знал кроме трех мест — «дома, церкви и школы». Никуда, даже весьма редко, и к сродникам хаживал, и хотя от прихожан некоторых был часто приглашаем, но по некоторой врожденной стыдливости или застенчивости всегда от того отрицался. На гуляние редко куда хаживал. Единственно находился в доме и вышеупомянутыми упражнениями себя занимал; или урок учил, или задачи сочинял, или читал, или что-нибудь писал, в маленьком садике, где почти и жил». В этом тексте все же вполне отчетливо проступают уже, как видим, черты бытовые. Подход к изложению у автора изменяется в процессе написания воспоминаний, усиливается житейский момент.

Ритуал пребывает главной ценностью повседневной религиозной жизни, ему подчиняются все повседневные практики, в том числе и домашняя. Именно церковный обряд и - в целом - церковная жизнь мыслилась в православной педагогике основной воспитательной средой. Ортодоксальная православная педагогика стремилась из поколения в поколение сохранить установку на ритуал. Более чем сто лет спустя о том же будет писать Иоанн Кронштадский, говоря, что лишь вхождение в литургическую жизнь, воцерковление детей может воспитать религиозные сердца [4]. Основные церковные документы, принятые в 2000 г., продолжают ту же линию, утверждая, что без церкви нет пути к вере, нет религиозной социализации [8,9].

Петр Левшин, исходя из вышеизложенного и - естественно - по собственному своему «автобиографическому приговору», «единственно был склонен к духовному званию, а паче к монашеству. И сия склонность в нем открылась еще когда был лет двадцати. Ибо в сии отроческие лета часто в шутках представлял себя как бы монахом; иногда, как архиерей, обеими руками осенял, иногда четки перебирал и прочее подобное. Это тогда принимаемо было не только домашними, но и им самим за шутку; но Богу угодно было тайными судьбами вести его к самому святому делу». Раскрывая тихое и чудесное божественное вмешательство в его ребяческую жизнь, Платон показывает, что Бог не просто избавляющий и заботящийся о становлении человека, но также и ведущий. Он ведет героя к духовной карьере. Настолько сильно его влияние, что Петр, подав документы в Московский университет и будучи принят (а многие иные - нет), не пошел учиться по светской тропе, отказавшись от университетского образования. Перед нами модельная, поучительная, духовно-наставительная автобиография, хотя и допустившая некоторые вольности в изображении ранних лет героя (см. коммент. 5, 6). Она близка назидательной литературе «духовных завещаний», которой в то время было достаточно много [6, с. 146].

Воспоминания Левшина статусны и достаточно подчинены канонической задаче, хотя и в новых условиях, когда агиография становится автобиографией. Век «осьмнадцатый» породил и рассказы о себе людей мирского звания, в целом достаточно традиционные. Интересно, что они более эмоциональны и сконцентрированы на обучение религии вне школьных занятий и учебных заведений (вероятно, потому, что возникают в большей степени у мирян, чем у людей духовного звания, хотя и те, как мы видим по рассказу Платона, не жалуют светские школы). В качестве примера приведем воспоминания о своем детстве купца Александра Петровича Березина (1723-1799), крестьянского сына, записанные в конце 1790-х гг. Его сознанию еще свойственно осмыслять себя в зеркале библейской символики и персонажей. Говоря о своем жизненном пути, Березин, например, сопоставляет себя с Моисеем на горе Хорив [10]. Земная жизнь оценивается как временная. Поведение родителей и свое собственное все время сопоставляется с дозволенным или недозволенным согласно православному добродетельному образу жизни. Жизнь отца и матери в изображении сына Александра проходит в пространстве реликвий и упования. Последней вещью, с которой отец расстается перед уходом на заработки - «образ Святого Николая Чудотворца». В нищете уповают на милосердие Божие. Себя Березин называет

«боговдохновенным», поскольку восьми лет от роду, будучи от бедности и безотцовства (отец умер, когда Саше исполнилось 2 года) пастухом, «в один день, испытав всю жестокость непогоды, едва имея силы укрыться под куст, отчаясь, лишась надежды на образ жизни моей, воскликнул: «На что меня мать родила!» Сии слова были последние в унылых и тягостных моих рыданиях. Как вдруг нечто сверхъестественное проникло меня и поразило слух мой; внимание мое отверзлось, и все чувства мои были осенены благодатию; глас свыше разлился в душе моей; я оный слышал в сих словах: «Господь тебя на труды поставил, не тужи, молись Господу, и ты будешь богат!» Неведомая радость и утешение озарили сердечное мое движение; я пал в неописанном восторге, - но еще не имел тех полных чувств в столь нежных летах моих, чтобы чувствовать вежливость откровения сего, кроме того, что оное место и куст заметил весьма приметным знаком; но, уповая на промысел Создателя нашего, остался в прежнем моем невинном и бедном состоянии». Мир откровений не мир провиденциализма, хотя внимание со стороны Бога ощущается и пропагандируется в обоих мирах. Но если провиденциализм более эзотеричен и требует символической интерпретации событий жизни и их последствий, то мир откровений и чудесных явлений -мир более «простых» и непосредственных, более «средневековых» отношений с Богом. Именно в таком «мире чудес» проходила ранняя религиозная социализация Александра, Петра Березина сына.

Для него «поэтика взросления» - поэтика странствования. И то, и другое - в руках Божиих: «пришед в возраст пятнадцати лет, родительница моя решилась меня отпустить в столицу, на что я получа благословение и сорок копеек на дорогу, отправился в путь. С сею-то суммою в 1747 году, в феврале месяце, во время царствования императрицы Ели-саветы Петровны, пустился в неизвестный мне путь, без всякого покровительства, не имел ничего верного в предмете моего предназначения, с единою верою в помощь Божию и с истинным упованием на родительское благословение». Оба - и Болотов, и Березин уповают на родительское благословение. И для обоих именно через родительское благословение передаются фундаментальные основы религиозной системы ценностей, исходя из приоритетов которой и Андрей, и Александр продолжили строить свою судьбу.

Березин говорит, что он всегда в своей жизни надеялся на «невидимую помощь Божью». Кандидатом на нее, согласно православным обычаям, становился усердно посещавший церковь и исправно участвующий в религиозных обрядах. Именно потому отрок Березин, поступив

15-ти лет от роду на службу слугой к относительно мелкому петербургскому чиновнику, исполнял вместе с ним все, что должен был исполнять добродетельный прихожанин: «продолжая свою службу у помянутого секретаря, всегда ходил с ним в церковь Божию; ибо он человек был благочестивый, набожный и благотворительный, и весьма часто раздавал изобильную милостыню, вверяя иногда мне исправлять христианскую обязанность, что и послужило мне на целой век примером благотворения и нравоучения». Березин и всю последующую жизнь считал, что избран Богом за свое ритуально праведное и честное поведение.

Березин оценивает свое детство как время обретения истинной веры и укрепления в ней - посредством видения и милосердия Божия в переживаемых трудностях. А.Т. Болотов (1738-1833) также говорит о божьей заботе по отношению к ребенку во время переживания им трудностей, но неясно, в каком возрасте сложилось у него это убеждение в божественной заботе, проведшей маленького Андрея сквозь опасности и тернии. Его сочинение особенно неординарно. Наряду с описанием привычной восточно-христианской ритуальности возникают другие оттенки, связанные, например, с этической и философской сторонами религиозных проблем, характерными для европейского Просвещения. Болотов следовал многовековой христианской традиции, забытой в православии, говорящей об обращении в веру как о встрече человека с самим собой, - иным, нежели он казался себе раньше, таким, каким он выступает в сообщении с Богом. У Болотова роль проводника души к самой себе играет философия. Встреча человека со своей душой делает его благополучным [2, с. 232; 13, с. 121]. Болотов не видит никаких ритуальных основ для начальной религиозной социализации: «Хоромы и образа не просвещают. Бог на всяком месте слышит. Можно Богу и ходя и сидя и лежа молиться. Бог одного только усердия требует, а иногда один усердный вздох к нему во сто мер ему приятнее, нежели длинные, но без всякого усердия читанные молитвы» [13, с. 123].

Однако собственный опыт религиозной социализации Болотов не смог описать в соответствии с подобной концепцией - самосознание рассказов о себе находилось еще на ином уровне. Болотов понимает это и сетует на учителей из духовенства, «пастырей душевных», которые не чувствуют того, какому горению вместо ритуала «своих прихожан учить надлежало» [1, с. 181]. В качестве собственного первого опыта Андрей Тимофеевич описывает происшествие в немецкой кирхе, где случилось ему «видеть несогнившее тело одного человека, погребенного лет за сто и о котором говорили тогда, якобы он был проклятый» (см. коммент. 7).

Было это до достижения автором шестилетнего возраста. Шести лет началось обучение маленького Андрея. Он помнит, как он выучил отрывок из Нового Завета: «первое образование родителям моим произвел я выучением почти наизусть одного апостола из послания к коринфянам, начинающегося сими словами: «Облецытеся убо яко избрании божия» и пр., и прочтением перед ними, и как сие случилось скоро после начатия учения моего, то родитель мой так был тем доволен, что пожаловал мне несколько денег на лакомство» (см. коммент. 8). Трудно сказать, что более запомнилось - лакомство или сам текст. Однако показательна как сама направленность начального обучения, так и то, что она сохранилась в памяти. Правда, мы не знаем, изучал ли «старик малороссиянин» со своими учениками, в число которых входил и Андрей, полный текст Посланий апостола Павла к Коринфянам или только некоторые фрагменты. Рассказывающий о таком обучении Болотов отнюдь не имеет в виду, что в этот момент говорит о своем религиозном развитии. Нет, речь идет «просто» о начале обучения, и ни о каких религиозных чувствах в этом рассказе даже не упоминается.

Далее в повествовании Болотова о первых 10 годах своей жизни появляется эпизод, связываемый биографом с попыткой ребенка повторить наяву некоторые события из Священной Истории, ему уже хорошо знакомой. Речь в данном случае идет о Красном море как месте выхода народа Израильского из Египта и гибели фараона с его войском. Андрю-ша Болотов на берегу искусственного пруда моделирует вычитанную ситуацию: «Купец, которого в доме мы стояли, имел подле оного сад и в нем сажелку (см. коммент. 9). В сей сад хаживал я часто гулять или, прямее сказать, в гулящее время резвиться; дети хозяина нашего делали мне в том компанию. Одним днем, как мы с ними в этом саду играли, пришли мы к упомянутой сажелке, и я не знаю уже, для чего было в ней несколько досок, по воде плавающих; на сих досках хотелось мне давно по сажелке поездить, и сие происходило от некоего рода любопытства, ибо могу сказать, что любопытен был я с самого младенчества. Учася в то время грамоте, наслышался я о фараоне, море и о кораблях, на оном плавающих, почему я часто, будучи иногда один в саду, прихаживал к той сажелке, сравнивал ее с морем и представлял себе в мыслях, как фараон в море погиб и как по морю корабли плавают, и для того многажды хотел отведывать на доске поплавать, однако по счастью до того времени не отваживался, но помянутый случай был к тому наиудобнейшим. Товарищам моим захотелось также предпринять сие морское путешествие, и остановилось только затем, что никто не осмеливалсяучинить начало.

Я, будучи объят предваренною к тому охотою, тотчас к тому вызывался, ибо хотя не меньше их трусил, однако как самолюбие действует в нас с самого ребячества, то захотелось мне пред ними выдаться и оказать свою нетрусливость. » Примеривание на себя судьбы фараона ничем хорошим не кончилось и для маленького подражателя, он слетел с доски в воду и увяз в тине. Неизвестно, каков бы был конец истории, если бы не подоспевшая помощь взрослых. Болотов объясняет всю ситуацию и свое спасение вполне в духе западноевропейских духовных автобиографий предшествующих веков: «Сие приключение хотя не инако, как безделкою почесть можно, однако в рассуждении меня почитаю я его довольно важным, ибо. находился я в великой опасности: ибо сколь легко могло бы статься, чтоб я захлебнулся и утонул, а особливо, если б предпринял сие когда-нибудь, будучи один в саду, следовательно, сам Бог хотел меня сохранить от сего бедствия. » Но опять же автор ничего не говорит о религиозных чувствах себя - ребенка. Он оценивает ситуацию с точки зрения божественного участия и внимания, но эта оценка уже Болотова-взрослого. Формула «сам Бог хотел меня спасти», однако, присутствует зримо или незримо и при других рассказах о происшествиях детства. Бог охранял Болотова не только в болезнях и происшествиях, но и в играх и забавах. Трудно сказать, в какой момент или период собственной биографии Болотов стал оценивать свое прошлое с точки зрения провиденциальной. «Провидение назначило меня не к тому, чтоб мне быть генералом, а совсем к иному», - скажет он в рассказе об устраиваемых им 10 лет от роду военных играх, в которых он объединял под своим началом несколько десятков ребят.

Его религиозность во взрослом состоянии несомненна, хотя она не была ортодоксально православной. Выбирая между «вольтерьянством» и вольфианством, с одной стороны, и православием, с другой, между неверием и верою, Болотов избрал веру, но веру не обрядовую, а внутреннюю, тесно связанную с понятием личности и ее суверенитета во взаимоотношениях с божеством [13, с. 134-135]. Личностное начало в религиозном мировоззрении способствовало репрезентации Болотовым себя и в миру. Решение начать писать о себе, «посметь говорить» требовало от русского человека изрядной решимости, поскольку рассказ о своей жизни считался неприличной похвальбой. Болотов писал свои воспоминания для семейного круга, не для публики, считая предосудительным не стремление написать автобиографию, но - «сделать ее достоянием гласности» [11, с. 96; 7, с. 21]. Приступая к этому делу, он не только ограничивал круг распространения сочинения, но и - более

того - оправдывался в своем нетщеславии, неэгоизме, в том, что в западных странах, на которые теперь ориентировалась Россия, такое само-жизнеописательство широко распространено и признано, не является признаком дурного воспитания [7, с. 20].

Косвенным свидетельством религиозного воспитания Болотова-ребенка служат его воспоминания о посещавшем во Пскове дом его отца псковском архиерее, который появлялся по большим праздникам и каждый раз приносил Андрею в подарок «духовную книжицу»: «Ибо он [отец] хотя и большую часть времени своего препровождал в уезде, где, переезжая с места на место, переписывал всех жителей, однако нередко случалось, что он по нескольку недель живал и в городе, и тогда ежели случались какие-нибудь викториальные дни (см. коммент. 10) и знаменитые господские праздники (см. коммент. 11) то имел он обыкновение делать у себя обеды и зывать к себе воеводу и всех лучших людей в городе, в особливости ж тамошнего архиерея, с которым жил он в особливой приязни и дружестве; а потому нередко случалось и мне видеть сего первосвященника, равно как бывать у самого его вместе с отцом моим, при каковых случаях получал я обыкновенно от него себе в подарок какую-нибудь маленькую духовную книжку». Формально-ритуальный момент «праздничности» дополнялся попыткой человеческого участия архиерея в религиозном воспитании семилетнего мальчика, относившегося, правда, к таким попыткам достаточно скептически.

Уехав из Пскова в деревню, Андрей продолжал обучаться чтению священных текстов, прежде всего Нового Завета и Псалтири. «Деревня наша была еще 120 верст за Москвою, и нам надлежало долгое время ехать; но как бы то ни было, но мы приехали туда благополучно и пробыли тут почти все лето. Поелику мне шел тогда еще осьмой год, и я был сущий еще ребенок, то не могу я ничего о том сказать, что мы тогда дома делали и зачем наиболее приезжали; а из всех бывших тогда с нами происшествий впечатлелось в память мою только то обстоятельство, что я, будучи в сей раз в деревне, доучивался русской грамоте и учил Псалтирь под присмотром моего дядьки» (см. коммент. 12). Изучение псалмов не случайно запало в память мальчика: тысячелетняя практика начального христианского воспитания через настраивающие душу на возвышенный божественный лад псалмы оказывалась действенной из поколения в поколение.

Параллельно с детской шла серьезная религиозная жизнь взрослых. Она в известной мере определяла и ритм детской жизни, остающиеся от нее впечатления. Болотов помнит, как они с сестрой собирали в садах

матушкиной деревни яблоки и груши во время храмового праздника, на который их мать всегда приезжала со своими детьми туда, где сама росла ребенком, туда, где на храмовый праздник окропляла святой водой «дедовские иконы» и организовывала службу перед ними, участвуя в ней каждый год и приобщаясь духовно к божественному через предков и связь с сакральностью «малой родины». Андрей запомнил все части ритуала, он понимал высокое (по крайней мере, для своей матери) значение этих действий. Понимание важности ритуальной православной жизни, запавшее в этот момент в душу ребенка, утверждалось и далее. Он всегда отмечает в своих воспоминаниях, связанных с переездами с места на место, где на новом месте и в каком отдалении от его дома находилась церковь («полковая церковь поставлена была тут же на дворе в одной службе», «поставлена была тут же в особых комнатах и полковая церковь», «церковь полковая поставлена у нас была в самом том же доме, где мы жили», «дом подле самой церкви Введения Богородицы» и т. д.). Мальчик вспоминает участие в службах и таинствах (например, как он участвовал в крещении взрослого мужчины-татарина; как ходил вместе с отцом в церковь на службу, церковь же та была «неподалеку от хором», то есть от того места, где он жил). В целом, воспоминания о первых 15-ти годах наполнены рассказами об участии автора биографии во всех регулярных и ситуативных церковных ритуалах.

В полудомашних условиях постоянного перемещения из одного места службы отца-военного в другое мальчик впитывал фундаментальные религиозные понятия из повседневного поведения и разговоров взрослых. Он упоминает в воспоминаниях прежде всего концепт «страха Божия», говоривший о том, что следует «бояться Бога», то есть сообразовывать с высшим авторитетом любые персональные действия. Бог -главный арбитр и в человеческих взаимоотношениях, поэтому мальчик твердо усвоил, например, что прощенья просят не только у обиженного человека, но и - прежде всего - у Бога, которого тоже таким своим поведением обижают, поскольку люди - дети божьи. Болотов вспоминает, что в разного рода конфликтах между православными и неправославными первые обвиняли вторых в отсутствии у них страха Божия как сдерживающей неправое поведение силы. Страх Божий представлял собой фундаментальный принцип христианской педагогики вообще, поэтому такие обвинения не были верны, но - показательны при изучении функционировавших из века в век стереотипов межконфессиональных восприятий и отношений.

Болотов год обучался у хорошего учителя в семье курляндских дворян-немцев, где днем был вынужден говорить только по-немецки и лишь утром и вечером общался по-русски с приставленным к нему дядькой, сыном маминой няни. В это время от общения с толковым и образованным учителем, с семьей достаточно высокого по тем временам культурного уровня в сознании десятилетнего мальчика происходит перелом. Болотов потом вспоминал данный период как начало совсем нового времени в своей жизни. Пробужденное интеллектуально сознание ищет и укоренения религиозного. Болотов ничего не сообщает о религиозном мировоззрении принимавшей его немецкой семьи, но упоминает, что о «наших религиозных вопросах» он мог беседовать только с дядькой, который оказался «довольно образованным» человеком. Увлеченность духовно-интеллектуальными ценностями, воспитанная в светской среде, привела и к интересу к православной доктрине. Вероятно, у отца Болотова с семьей принявших его мальчика инослав-ных друзей (по-видимому, протестантов) была договоренность не ин-доктринировать его в неправославии. Болотов пишет, что немец Не-тельгорст, хозяин двора и отец сыновей, чей учитель учил и Болотова, никогда прежде не видел православной службы, и лишь дружба с отцом Болотова позволила ему, приехав к отцу в полк, присутствовать на православной службе в переносной полковой церкви: «Как лагерь нашего полку не далее отстоял от города, как на версту, то приди старику моему (см. коммент. 13) охота ехать туда, отчасти чтоб посмотреть лагеря, а отчасти чтоб видеть нашу божественную службу, которой он никогда еще не видывал, почему и велел он кучеру туда ехать». О православии же Андрей беседовал, как мы сказали, с дядькой Артамоном: «Он читывал довольно наших церковных книг, и часто рассказывал мне все, что знал о сотворении мира, о потопе и о прочем, относящемся до библейской истории, которая была ему нарочито сведома (см. коммент. 14). И я могу то в похвалу ему сказать, что первейшими понятиями о создании мира, а отчасти и о Законе (см. коммент. 15) обязан я ему, а потому и слушивал я всегда его с удовольствием. ». Мальчик использовал время разъездов с дядькой в одноколке для различного рода разговоров: «бывало мы с ним одни и едем, и дорогою обыкновенно о чем-нибудь разговариваем». Среди тем этих разговоров с дядькой - «педагогом» Болотов и выделяет прежде всего тему религиозную.

Вероятно, достаточно точно запечатлелись в памяти Болотова наставления, которые давал отец одиннадцатилетнему мальчику, будучи сам на смертном одре: «Слушай, мой друг, и не позабывай никогда

последнего наказания отца твоего. Помни, что он приказывал тебе сие при последнем своем издыхании. Старайся во всю жизнь твою и всего паче бояться, любить и почитать сего всемогущего Бога и Творца нашего, и во всем на него полагаться. Никогда ты в том не раскаешься, он во всех нуждах будет твоим покровителем и помощником. Будь к нему приближен с самых теперешних твоих лет, и всегда возлагай надежду и упование свое на него. Ты счастлив будешь, ежели сие исполнишь. » Такого рода назидание дано, как пишет А.Т. Болотов, первым среди всех прочих (вторым было любить и заботиться о матери и т. д.). В конце своих предсмертных слов отец в изображении автобиографа повторяет: «Паче всего, еще напоминаю тебе, люби и почитай Бога, его милость и покровительство тебе всего нужнее, молись к нему всегда и проси, чтоб Он к тебе был милостив, и не лишил тебя любви своей. Я поручаю тебя Ему и Его святое благословение и вкупе мое грешное, буди над тобою!» Очень интересно, что слова о благочинии, благочестивом поведении, христианском мировоззрении записываются Болотовым по преимуществу в описании кульминационных минут жизни - похороны отца, разговоры со значимым взрослым - дядькой. Во все остальное время, если и касается рассказчик сюжетов религиозной социализации, то в основном связанных с исполнением обрядов и посещением церкви. Андрей отмечает набожность отца и приближенность его к церкви, но не говорит ничего о его внутренней спиритуальности, упоминая только заботу отца о внешнем виде храмов, о музыкантах (см. коммент. 16) и о хоре певчих при полковой церкви. Вероятно, с отцом у него никогда не было даже таких бесед, каковые он вел со своим дядькой о Священной Истории.

Интересно, что, судя по словам автобиографа, отец его придерживался своеобразного установленного обществом «ритуала» и в воспитании детей, любя их «потолику, сколько отцу детей своих любить должно, но без дальнего чадолюбия и неги. Он сохранил от всех детей своих к себе любовь, однако и страх и почтение». Заботливо, но отстраненно и не отделяя детей от взрослых относился он к дочерям своим и сыну. «Покуда сестры мои были еще в девках, то не имел он о пристроении их к месту дальнего попечения и таких забот, какими иные мучатся, но возлагал упование свое на Бога, говоря, что Он ему их дал, Он постарается уже и пристроить их к месту и всякую наделить ея долею. Упование сие и не было тщетно, он и видел надежду свою совершившеюся. Что касается до меня, то по малолетству моему не можно еще ему было ничего со мною учинить, в тогдашние времена не таково легко или паче вовсе невозможно было производить с малолетними детьми таких игрушек

и переворотов, какие производятся ныне с оными к стыду наших времен и к удивлению потомков; однако, если б жизнь его продлилась долее, то не оставил бы он, конечно, постараться как об обучении моем множайшим наукам, так и о скорейшем доставлении мне офицерского чина. Полковником был он уже давно, и ему чрез год досталось бы по линии в генерал-майоры и тогда бы мог он взять меня к себе в адъютанты; но небу было сие не угодно». Очень интересна оценка Болотовым различия в подходах к ребенку времен его детства и времени написания им своих воспоминаний. Он пишет о намечавшемся перевороте в сторону усиления внимания к «ребячеству» детей, к их детской психологии, перевороте, ярко свойственном началу XIX века, но чутко почувствованном Болотовым еще в 1790-е гг. (см. коммент. 17). Он воспринимает его негативно, считая, что вернее была бы «просто» забота об обучении детей и их последующей карьере, нежели об их радостях в период детских забав мира «детской», комнаты, все более принимавшей в XIX веке противоположный взрослому миру вид. Болотов за отстраненные, дистантные отношения между поколениями родителей и детей.

Таким образом, уже для XVIII века, первого века российских автобиографий, оказывается характерен многоцветный спектр вариантов репрезентаций автобиографом своей религиозной социализации и религиозного воспитания в период детства, включавший в себя: парадигму традиционного духовного пути, образ традиционного светского пути, поиски индивидуального «интеллектуального» пути в диалоге с традиционностью и - нередко - опоре на нее. Традиционный духовный путь в XVIII веке, в первый век модернизации России, стал проходить в контексте школы, мирской путь религиозного воспитания осуществлялся в большей степени помимо нее. Идеал духовного ученичества меняется на институциональную модель религиозного обучения в школе, предлагаемую системе, которая была наиболее активной сторонницей старого образа ученичества, сохраняющегося еще долго вне школьного учреждения.

1. Особенно благоприятное влияние на развитие автобиографии оказала Реформация (протестантизм). Реформированные конфессии осуществили переход от коллективной религии к индивидуальной. Взаимоотношения между Богом и людьми перестали требовать посредников. Каждое человеческое существо получает собственный жизненный путь, отмеченный уникальной провиденциальностью, связанной именно с данной личностью. Описание такого пути в назидание потомкам становится потребностью и едва ли не обязанностью человека. Если ортодоксально настроенный