Лепс: «Если уверен, что здесь плохо, уезжай отсюда»

за двадцать лет творческой деятельности успел стать самым популярным артистом России, доверенным лицом Владимира Путина, собрать внушительную коллекцию икон и одним из первых попасть под санкции США по подозрению в связях с гипотетической мафиозной группировкой «Братский круг».

Спустя всего пару часов после нашего расставания Григорий Лепс звонит с предложением завтра же вновь встретиться у него на кухне, «только без всех». То есть без ­съемочной группы — только он, я и музейное обилие икон, которыми увешаны стены. Певцу кажется, что битых два часа проговорили не о том, и потому все следующее утро за чашкой кофе мы будем обсуждать творчество: Лепс пообещает альбом собственных каверов на песни Высоцкого, признается в любви к американскому саунду, Аркадию Северному и Игорю Северянину и сообщит, что с радостью занялся бы музыкой в духе группы Pulp. Однако и в первый, «официальный» день было сказано немало того, о чем преступно было бы умолчать, — и вот тому доказательство.

Предлагаю начать со статистики. Сколько на сегодняшний день вами переломано журналистских коленей?

Вы образно спрашиваете, в аллегорическом смысле?

В самом прямом. Когда вы обещали ломать колени, это звучало совсем не аллегорически.

Вы про то выступление в Думе? Конечно, я говорил серьезно! И замечу, после этой, мягко выражаясь, угрозы никто не рисковал своими конечностями. (Смеется.)

То есть легко напугать нашего брата?

Не сказал бы. Есть журналисты, которые освещают военные события на Украине или на Северном Кавказе. Люди лезут под пули, и смелости им не занимать. Но, конечно, журналист журналисту рознь. Есть люди, которые делают все, чтобы кого-то очернить, сделать гадость.

Кем вы себя сегодня ощущаете: вы ­певец или делец?

Дельцом бы я себя не назвал.

Но у вас же, например, ресторан.

Но я им не управляю. Просто дал свое имя, вложил какие-то средства и получаю с этого дивиденды. Есть у меня и другие проекты, хотя и не все приносят деньги.

Ваш главный проект называется «Григорий Лепс», вы в него вкладываетесь, ­получаете доход, и с этой точки зрения вы все-таки делец, наверное.

(Смеется.) Ну, не знаю. Если вам так удобно — пускай я буду делец. У нас почему-то далеко не все понимают, что процесс создания музыки состоит из маленьких звеньев: мелодия, текст, звук. И все они требуют определенных затрат.

Звенья одной цепи.

Да! И я всю жизнь понимал, что это дорого! Но это лучшее, что у нас есть. Я иногда покупаю музыкальные произведения, стоимость которых может обходиться до ста тысяч долларов!

Много у вас в багаже из куплен­ного?

Порядка ста песен. Они у меня лежат, ждут своего часа. Вот на что я трачусь, а не как некоторые — на шикарные клипы. Люди едут в Сен-Тропе снимать, на яхте, а для чего? Песня-то — говно! Сними дома, в углу.

Кстати о доме. У вас столько икон, еще и коллекция гравюр. А почему не видно нормального портрета кисти любимого в приличных семьях художника Шилова?

Я тут не оригинален. У меня была мысль заказать ему портрет. Он великолепный художник, на мой взгляд. Хотя кто-то говорит, что это все коммерция, а не ­искусство.

А вы наоборот считаете?

Я сужу как потребитель: нравится — не нравится. И иконы так же покупаю. ­Иногда смотрю на какую-нибудь и понимаю: вот эта стоит очень больших денег, но мне не нравится, если можно так сказать. Другая кажется более скромной и стоит гораздо дешевле — вызывает у меня восхищение. У меня есть предметы, которые стоят миллион долларов. Здесь, в комнате. Вот та икона, прямо за вами, стоит четыреста тысяч. Но вы лучше об этом не пишите, люди не поймут.

Анонсировалось, что вы будете петь в Сочи олимпийский гимн, но этого не произошло. Вас это не задело?

Не было никакого гимна. Были разговоры, предположения и предпосылки, встречи с Константином Львовичем Эрнстом и так далее. На недавнем моем альбоме «Гангстер № 1», кстати, есть песня, которую я купил за сорок тысяч евро, называется «Быстрее». Покупал ее с прицелом исполнить на Олимпийских играх, но она показалась людям, принимавшим решения, какой-то минорной.

То есть вы связываете это исключительно с творчеством, а не с той ­историей про «Братский круг» и санкции США?

Никоим образом. Зная наше государство и настроения его руководства, я абсолютно уверен, что, появись хорошая песня, санкции американского Минфина никого бы не ­волновали.

Кстати, вы в этом смысле трендсеттер — попали в санкционный список ­одним из первых.

И вот к чему это привело! А я говорил:­ не трогайте меня — будут проблемы. (Смеется.) Начнем с того, что первым под эти санкции не я попал, а Иосиф Давыдович Кобзон.

Нет ли каких-то подвижек в смысле ­отмены санкций?

Этим занимается адвокат Кучерена. ­Было собрано больше ста тысяч подписей в мою поддержку на сайте Белого дома. Но ситуация на сегодняшний день не разрешилась никак.

Просто людей. Нужно было больше ста ­тысяч, и они были собраны в первый же месяц. А что дальше — не знаю, ­посмотрим.

Песню «Ангел ушел в запой» с альбома «Гангстер № 1» вы посвятили ­Андрею Бокареву (долларовый миллиардер из списка «Форбс». — Прим. GQ). Как он на это посвящение отреагировал?

А что послужило сюжетом для песни?

Андрей Рэмович по-человечески всегда переживает, когда я начинаю выпивать. А я, если начинаю, то выпиваю много и гуляю сильно, но это бывает крайне редко. (Смеется.)

Какие у вас сейчас отношения с алкоголе­м?

На том же недавнем альбоме вы пере­пели «Стаканы» и «Брата Никотина» ­Бориса Гребенщикова. Какая ему ­понравилась в вашем исполнении больше?

Я его про это пока не спрашивал. Встречу — поинтересуюсь.

На фестивале «Новая волна» вы во время исполнения «Брата Никотина» в одном куплете заменили «никотин» на «героин». Откуда такое авторское прочтение?

Да, а в другом месте и на «кокаин». Я же пел вместе с Тимати, у него было к «кокаину» несколько фраз привязано. Это мы просто боремся с наркотиками, так сказать. Хотя я, в принципе, не понимаю, с чем мы ­боремся. (Смеется.)

Пчелы против меда?

Наркомания — это плохо, я через это проходил, сам себя выводил из всяких состояний. Но если ты накуришься, не пойдешь никого убивать и грабить. А если напьешься, то да. По моему глубокому убеждению, запретить что-то человеку очень сложно, он должен сам себя остановить. Просто об этом не принято говорить, принято запрещать, и все.

А о чем еще не принято говорить?

Ну вот ни для кого не секрет, что, когда население Земли достигнет десяти миллиардов, начнется голод. Сейчас сколько нас, семь? Что мы будем делать?

Маленькая победоносная ядерная война?

А война будет, обязательно! Это эконо­мическая необходимость для государства. Катастрофически сложный вопрос.

На концерте в поддержку кандидата в мэры Москвы Сергея Собянина вы исполнили песню «Я уеду жить в Лондон». Это юмор такой?

Если и юмор, то не мой. Обычно на таких мероприятиях артисту сразу дается список произведений, которые хотят услышать. Я сам удивился: почему именно эта песня?

Не спрашивали почему?

Нет, но, видимо, все привязывается к фразе: «На фига этот Лондон. »

На частных вечеринках, где вы выступаете, принято вообще шутить?

Конечно! Юмор присутствует в каждой жилке. Хотя я редко выступаю на таких вечеринках, но мы в продюсерском центре работаем над увеличением их числа — всем хочется работать меньше, а зарабатывать больше. Это обычное желание любого человека. Я по-прежнему много работаю, много езжу, а мне уже не двадцать лет, тяжеловато становится. Надеюсь доработать в таком плотном графике лет до пятидесяти пяти — пятидесяти семи, а потом нужно будет просто съезжать с этой истории.

Не будет никаких прощальных туров, считаю, что это неправильно. Тем более что я человек слова, и если скажу, что тур прощальный, то это будет действительно так.

Это намек на вашего товарища по санкциям Кобзона?

Нет, я просто говорю. Знаю человек пять ­артистов, которые уже лет десять прощаются. (Смеется.) И это уже не смешно.

А кто лучше шутит, по вашим ощуще­ниям, — бизнесмены или чиновники?

Чиновники более мрачные у нас, да?

Не скажу за всех чиновников, но по большей части это люди государственные. И, как правило, с юмором у них хуже.

А вот Владимир Владимирович.

Прекрасно у него с юмором, кстати, замечательно! Владимир Владимирович — наш президент, и обсуждение его персоны в данном контексте неэтично.

Вы в принципе не обсуждаете власть?

А зачем ее обсуждать? Либо ты ее принимаешь, либо нет. Мы можем на кухне сидеть и обсуждать, а говорить об этом публично не очень правильно, наверное. Хотя мне наша власть никогда никоим­ ­образом не мешала жить — наоборот, помо­гала, и я ей за это ­благодарен.

Ну, может быть, у вас все-таки что-то накипело.

(Смеется.) Выпить хотите? Коньячку? Знаете, я сейчас сам не пью, но люблю, когда кто-нибудь пьет рядом.

С удовольствием. У вас с Розенбаумом есть песня «Вялотекущая шизофрения». Действие там разворачивается в психиатрической лечебнице — речь, как понятно, о нашей стране, она там, кстати, называется «гребаной».­ И рефрен: «Что-то здесь не так». Вы ­по-прежнему считаете, что здесь что-то не так?

А в любой стране что-то не так. Я не собираюсь ничего критиковать и в меру своих сил и возможностей делаю так, чтобы страна жила лучше. Если каждый из нас будет по-настоящему заниматься своим делом, начиная от дворника и кончая президентом, разруха исчезнет сама собой. Помните Булгакова? И я в этом смысле согласен с нашими екатеринбургскими ребятами, Ройзманом и прочими, кто говорил, что, если не можешь навести порядок в городе, наведи его на своей улице, не можешь на улице – наведи в подъезде, не можешь в подъезде – тогда в доме. Хотя и это, в сущности, иллюзия, порядка не будет никогда. Назовите мне государство, где все наперечет довольны. Нет такого! Когда я начинаю спорить со своими музыкантами или просто знакомыми и они хвалят Европу, я говорю: ну поезжайте и живите там! Что вы здесь делаете? Живете, зарабатываете деньги и умудряетесь ругать наше правительство. Я этого слышать не хочу! Если ты уверен в том, что здесь плохо, так езжай отсюда, тебе никто не запрещает. Либо заткнись и делай так, чтобы здесь стало лучше! Что ты лично сделал для того, чтобы в стране стало лучше? Ни хрена ты не сделал! Только. об этом! Я вот с ними так разговариваю.