Комментарии экспертов к итогам опроса

Насколько можно судить, данные этого опроса показывают, что рост доходов и экономическая устойчивость в нулевые годы в России ведет к тому, что ценности «выживания» сменяются ценностями «самореализации». Нематериальные мотивации становятся важнее, чем материальные, а будущее важнее, чем прошлое. Исследования социологов Высшей школы экономики показали, что россияне сейчас планируют свою жизнь в более длинном горизонте, чем десять лет назад. Будущее становится более длинным и более структурированным. В целом это подтверждает концепцию Р.Инглхардта о модернизации. Опрос показывает, что ценности коллективизма по-прежнему важнее, чем ценности индивидуализма. Но к оценке этого соотношения надо относиться осторожно. Что вкладывает современный россиян в понятие «коллективное» и «индивидуальное»? В советское время у этих понятий был конкретный идеологический контекст. А сейчас? Сейчас было бы уместно задавать вопрос не по оси «коллективное – индивидуальное». Скорее существенным является отношение к культурному разнообразию и культурной «монополии». Индивидуализм в современном смысле – это просто сознательная симпатия к культурному и стилистическому разнообразию. Ему противостоит сознательная приверженность к «культурному мейнстриму» – не важно государственному или коммерческому. Ну, и конечно нельзя противопоставлять ценности индивидуализма религиозной приверженности. Персональная самостоятельность в решении жизненных вопросов, в выборе собственного жизненного пути не противостоит вере в Бога. Верующий в такой же мере является самостоятельным субъектом собственной жизни, как и неверующий. Кроме того, «коллективизм» атеистов, как показала русская история, гораздо опаснее, чем «коллективизм» верующих.

Интересно было сравнить эти данные центра «Среда» с многолетними исследованиями под руководством М.Горшкова, чтобы понять – фиксируется ли существенное изменение в ценностных предпочтениях россиян в 90-е и нулевые. Все-таки это два очень разные десятилетия.

Честно говоря, результаты опроса, проведенного службой «Среда», в основном можно считать предсказуемыми. Может быть, наименее ожидаемым стала чрезвычайно низкая ценность прошлого в сознании большинства россиян. На фоне усилий официальной пропаганды, особенно эксплуатирующей тему Великой Отечественной, это выглядит вроде бы странно, хотя в следующий момент понимаешь: иначе быть и не может, если Великую Победу, согласно логике малохудожественных и околонаучных поделок последних десятилетий, одержала страна, возглавляемая «бандой тиранов и кровопийц». Безусловно, в стране с таким «непредсказуемым прошлым» ценность прожитого определяется лишь затаенной в этом прошлом злобы и последующим отмщением, но поскольку подавленная агрессия разрушает ее носителя еще эффективнее, люди стараются ампутировать из своего сознания вместе с фрустрацией и само прошлое.

Поэтому, на мой взгляд, провал с прошлым – это самый неприятный диагноз опроса. Абстрактно говоря, это свидетельство серьезной внутренней неустойчивости социума. Обесценение прошлого выражается в том числе и в пренебрежительном отношении к пенсионерам, авторитету и мнению старших, включая родителей. В то же время, справедливости ради, надо сказать, что опрос не позволяет сделать вывод именно о невостребованности традиционалистских ценностей – прежде всего, из-за, мне кажется, намеренной нечеткости формулировки (прошлое важнее, чем будущее…). Поэтому отказ от ценности прошлого – фактическая констатация неудовлетворенности настоящим! Отсюда и чуть более выраженная готовность действовать, потому что терпеливо ждать могут только те, для кого настоящее еще имеет значительный запас прочности. Однако авторы опроса, мне кажется, правильно увидели в «растянутых» результатах оси «ждать – действовать» растерянность россиян относительно востребованного формата социального действия. Это может говорить также о хаотичности и раздробленности, царящих внутри различных социальных групп, о случайности их поведенческих векторов, а значит, отсутствии общих ориентиров и целей.

Остальные две «оси противоположностей» выглядят более сбалансировано, хотя небольшое превалирование материального и коллективного тоже само по себе противоречиво (впрочем, не более, чем Третья Программа КПСС, где эти две ценности умудрились склеить воедино). И конечно не стоит обольщаться самопрезентациями граждан как духовных или материально ориентированных: первые часто оказываются жестокими поборниками внешней обрядовости, а вторые иногда просто готовы помочь голодным и бездомным.

В целом, значительно больший интерес представляют данные и их интерпретации по социально-демографическим группам. Хотя, например, вывод авторов: «Индивидуализм, духовный запрос, готовность действовать: образованные россияне – чем не прообраз гражданского общества?» порождает горькую улыбку – ведь гражданское общество как раз и отличается умением согласовывать индивидуальные интересы, выдвигать коллективные требования и самим продуцировать образцы высокой духовности, зовущие к самоизменению, а не только формировать запросы на псевдодуховную жвачку.

И последнее, а на самом деле – первое, о чем спрашиваешь сам себя, на что обращаешь внимание: какова цель опроса? Для чего будут использованы полученные данные? Почему-то не покидает ощущение, что построить позитивную программу исправления деформаций общества на базе такого опроса очень непросто. А вот обнаружить с помощью полученных результатов слабые звенья и углубить через них раскол в социуме гораздо легче. Может быть, в дальнейшем нашей власти для понимания происходящего стоит использовать и другие, более сложные социологические инструменты?