Доспехи «белые» и доспехи цветные. Часть 4. ⁠ ⁠

И «белые», и «цветные» доспехи из цельнокованых пластин, и конская броня появились именно потому, что могли защитить и самого всадника, и также его коня от усовершенствовавшегося метательного оружия, роль которого постоянно росла. Например, в 1465 году во время битвы при Монтлери 38400 стрел было выпущено всего лишь за один день! За один! Осада Вилли продолжалась меньше месяца, и за это время было израсходовано 10200 стрел и еще 1500 арбалетных болтов, тогда как во время осады Динанта, продолжавшейся неделю, армия бургундцев выпустила по противнику 27840 стрел, и вдобавок 1780 болтов, что говорит о впечатляющих масштабах их применения и о хорошо отработанном процессе их производства, принявшем просто промышленные масштабы! Дэвид Николь писал, в частности, что для выпуска 100000 арбалетных стрел требовалось десять сухих березовых стволов и около 250 кг железа. И ведь их надо было срубить, доставить, распилить, отковать для них наконечники и… надергать перьев из гусей!

Чтобы стрелять по гладким металлическим доспехам, нужны были и новые наконечники для стрел. Так, наконечники, имеющие листовидную форму, вполне отвечавшие своему предназначению в ХII веке и даже в середине ХIII века, использовали теперь разве что только на охоте. Только на кораблях стрелки все еще использовали луновидные лезвия, но только из-за того, что они позволяли перерубать на кораблях снасти. В ХIV – ХV вв. главным стал шилообразный наконечник, дополненный тремя-четырьмя лопастями, способный пробивать металлические доспехи. Английский историк Майкл Николас о них писал, что они специально не закреплялись прочно на древке стрелы и, попав в цель, обычно оставались в ране. Он ссылается на данные современных экспериментов, которые подтвердили, что эффект от попадания таких стрел на расстоянии прямого выстрела был весьма значительным. Но при стрельбе на большом расстоянии стрелы падали на всадников сверху и под углом, поэтому рыцарю стоило лишь немного наклонить торс вперед, чтобы они просто отскакивали и от его шлема, и от наплечников доспехов. Другое дело, что при таком «дожде из стрел» уязвимыми оказывались голова, шея и круп коня, вот почему их тоже стали защищать броней из пластин.

Типичный рыцарь войны Алой и Белой розы. Большой бацинет с бувигером (подбородником) и «ожерельем» (1). Забрало с множеством отверстий для дыхания (2). Ожерелье Ланкастеров (3). Рыцарский пояс, украшенный драгоценными камнями, на котором висят меч и кинжал-рондель (4). Меч с надгробья Генриха V (5). Латная перчатка с пальцами (6). Шпора с колесиком звездочкой (7). Мода первой четверти XV века (8,9,10). Рис. Грэхэма Тюрнера.

Опыт Столетней войны показал, что коня невозможно заставить бежать на колья, за которыми имели обыкновение прятаться английские лучники, тогда как стрелы последних, хотя особого вреда всадникам и не причиняли, но наносили множественные и серьезные ранения их лошадям. Они падали, шарахались в разные стороны, упирались и не слушались всадников, просто обезумевали от боли и… разрушали плотные рыцарские построения, превращая их в совершенно неуправляемую свалку. Например, в битве при Креси раненые кони просто ложились на землю – вполне естественная реакция для истекающего кровью животного, которое не в силах больше бежать. Ну, а если строй конницы оказывался нарушен, а многие всадники спешены или вообще лежали на земле, то преимущество явным образом переходило к пехоте противника – более легкой и маневренной, которая именно в такой ситуации обладала перевесом над рыцарями!

«а откуда что узнали»? Так вот сегодня современные методы исследования позволяют нам выяснить не только то, как отделывали доспехи и какие применяли для этого технологии, но и пойти намного дальше, узнать особенности технологических приемов их выделки и, конечно, более точные датировки. Такую задачу поставили перед собой два британских историка Алан Вильямс и Энтони де Рейк, подготовившие очень интересное исследование: «Королевский Арсенал в Гринвиче 1515 – 1649: история его технологий», которое дополнило работу К. Блэра, написанную им ранее. На сегодня это единственная работа подобного уровня, основанная на изучении доспехов эпохи Ренессанса при помощи методов металлографического анализа. Всего было исследовано более 60 образцов доспехов, что открыло много новых и ранее неизвестных фактов относительно технологии их изготовления. В книге 180 черно-белых рисунков и фотографий, а также четыре цветные иллюстрации.

Перекрестия стали тоньше, но длиннее, и получили характерный изгиб от рукояти в сторону клинка, хотя прямые перекрестия также использовались. У некоторых мечей в первой половине ХV века со стороны клинка у перекрестия появилось кольцо, в которое просовывался указательный палец. Затем к одному кольцу прибавили и второе, чтобы не думать, какой стороной браться за меч в горячке боя.

Мечи ХVI века, по мнению Э. Окшотта, следует подразделять на три основные вида. Первые – это колющие и также рубящие мечи, имеющие простую рукоять для одной руки, которые носились непосредственно на поясе. Затем следует назвать «мечи в полторы руки», известные также и как седельные, так как возили их у седла и, в последнюю очередь, это легендарные двуручные мечи, использовавшиеся отнюдь не рыцарями, а пехотой швейцарских конфедератов и германских ландскнехтов. Средний вес обычного меча в Х и ХV вв. достигал 1,3 кг; а в ХVI в. он уменьшился до 900 г. Зато мечи-бастарды (мечи «в полторы руки») могли иметь вес порядка 1,5 – 1,8 кг, а вот вес двуручных мечей редко превышал 3 кг. Последние достигли своего расцвета между 1500 – 1600 гг., но были именно пехотным оружием.

Меч XV века с рукоятью бутылочной формы. Метрополитен-музей, Нью-Йорк.

Двуручный меч 1520 – 1530 гг. Длина клинка 132 см. Общая длина 180 см. Фигура германского ландскнехта 1510 – 1540 гг. Музей Берна. Швейцария.

Св. Юстас с изображения на алтаре Альбрехта Дюрера, 1500 г. Перед нами типичный ландскнехт.

9K постов 38.1K подписчик

Для авторов

- уважение к читателю и открытость

- регулярность и качество публикаций

- умение учить и учиться

- бездумный конвейер копипасты

- публикации на неисторическую тему / недостоверной исторической информации

- простановка тега [моё] на компиляционных постах

- неполные посты со ссылками на сторонний ресурс / рекламные посты

- видео без текстового сопровождения/конспекта (кроме лекций от профессионалов)

Для читателей

- дискуссии на тему постов

- уважение к труду автора

- личные оскорбления и провокации

- неподкрепленные фактами утверждения

Имею подозревать, что у "рукояти бутылочной формы" просто утрачена нижняя половина - ЕМНИП, модняво было одно время в Германии.

Глашатай. Голос средневекового города⁠ ⁠

"…На обязанности моей лежит объявлять о винаx, которые продаются у нас в городе, о торгаx с молотка и об утерянныx вещаx. Кроме того, я сопровождаю теx, кто подвергается наказанию по суду, и во всеуслышание объявляю об иx преступленияx. Одним словом, говоря попросту, я – городской глашатай."

«Жизнь Ласарильо с Тормеса, его невзгоды и злоключения»

Уже в XII в. во Франции появляются профессиональные объединения глашатаев, а спустя столетие король Филипп Август издает указ (ордонанс), требующий обязательного объединения всеx глашатаев в гильдии.

Значительно позднее, продолжая политику строгой регламентации работы глашатаев, король Людовик XIII в первой половине XVII в. своим указом регламентировал обязанности глашатаев и заставил служить королю и государству различные формы коммуникаций: «Публичные глашатаи должны иx (объявления) сообщать на всеx перекресткаx городов и пригородов под звуки трубы. Кроме того, они должны быть начертаны на пергаментныx листаx большими буквами и расклеены в 16 самыx людныx местаx. Кроме того, иx обязаны зачитывать своей пастве проповедники, чтобы никто не мог отговориться незнанием монаршей воли».

В общественной иерархии должность городского глашатая располагалась достаточно высоко.

В Париже был цех профессиональных глашатаев, и государство следило за расписанием их работы. В Регистре ремесел и торговли города Парижа зафиксированы следующие правила о профессиональных глашатаях. Они обязаны были «выкрикивать» различные объявления не менее двух раз в день, кроме «неполных рабочих дней» в Великий пост, Рождество и другие праздники. Глашатаям запрещалось работать в Великую Пятницу, а также в дни смерти членов королевских фамилий. Цены на их услуги строго фиксировались. Вводились и некоторые этические ограничения: «Никто не может и не должен зазывать, ни привлекать покупателя, который стоит у другого прилавка или у другого дома, а если кто так сделает, то платит королю 5 су штрафа и 5 су братству».

У глашатаев было много не только обязанностей, но и прав. В Регистраx ремесел и торговли города Парижа конца XIII в. говорится: «Каждый парижский глашатай… начиная с первого дня, как только он будет записан, и до того, как будет выписан, должен 1 денье братству купцов, кроме воскресенья, когда он ничего не должен, или если он болен, или ушел в паломничество к Святому Якову, или за море».

Итак, деятельность глашатаев, как и торговля, была строго регламентирована. Особенное внимание власти обращали на торговлю вином. Например, власти Нюрнберга требовали от «винных выкликал», «чтобы вино, стоящее 1 франк, выкликалось за 1 франк; эльзасское рекламировалось как эльзасское, а не иначе». Таким образом власти пытались ограничить недостоверную рекламу.

Особенно подробно, даже скрупулезно, определялся порядок рекламы «винно-водочных изделий», как сказали бы сейчас. Глашатаи получали от своих заказчиков плату за «выкрикивание» товара. Так, обслуживаемая глашатаем таверна должна была платить ему не менее 4 денье в день, а сами глашатаи выплачивали в гильдию ежедневный сбор: 1 денье за каждый рабочий день.

В упомянутых Парижскиx регистраx говорилось, что "каждый парижский глашатай может идти в любую таверну, в какую захочет, и выкрикивать вино, пока там есть разливное вино; если в таверне нет глашатая, кабатчик не может запретить ему; если же кабатчик говорит, что он не имеет разливного вина, глашатай берет с него клятву, что он не продавал вина, будь то при закрытом или открытом погребе. Если глашатай находит пьющих в таверне, он их спрашивает, за какую цену они пьют, и глашатай будет выкрикивать эту цену. Если кабатчик, продающий вино в Париже, не имеет глашатая и закрывает двери перед глашатаем, то глашатай может выкрикивать вино этому кабатчику по королевской цене, т. е. в 8 денье, если вино дешево, и в 12 денье, если вино дорого."

Английские статуты 1368 г. безоговорочно требуют: «Если кто нуждается в продаже чего-либо, он должен оповестить об этом через глашатая, который утвержден графским наместником. И никто не имеет права рекламировать что-либо своим криком. Если кто-либо так поступит, наместник имеет право привлечь его к суду и штрафу». В случае неповиновения или повторном нарушении статута виновный мог быть заключен в тюрьму.

В городе Госларе, в Германии, глашатая нанимали, чтобы напоминать местному населению не мочиться в реку и успевать в ней помыться за день до того, как речная вода будет подаваться для пивоварения. Кстати, глашатаи в ряде стран были защищены правящими монархами и их законами. Никто не имел право ударить или оскорбить глашатая, принесшего плохие вести, например об увеличении налогов.

источник: Всеобщая история рекламы. Н.В. Трубникова

Оружие и доспехи — распространенные заблуждения и часто задаваемые вопросы. Часть 2⁠ ⁠

4. Как люди в доспехах ходят в туалет?

Это один из самых популярных вопросов, на который, увы, нет однозначного ответа. Когда человек в доспехах не участвовал в боевых действиях, он просто делал то, что люди делают сегодня. Он заходил в туалет (в Средневековье и эпоху Возрождения его обычно называли уборной или гардеробом) или уединялся в каком-нибудь другом месте, снимал соответствующие части доспехов и одежды и прислушивался к зову природы. На поле боя - совсем другое дело. В данном случае мы не знаем ответа. Однако следует иметь в виду, что в разгар битвы поход в туалет, вероятно, относится к числу наименьших забот.

5. Воинское приветствие происходит от поднятия забрала.—Неточно.

Иногда утверждают, что военный салют (приветствие) возник во времена Римской республики, когда политические убийства были обычным делом и граждане должны были подходить к государственным чиновникам с поднятой правой рукой, чтобы показать, что они не прячут оружие. Более распространенное мнение заключается в том, что современное воинское приветствие (когда кисть руки подносят к голове) пошел от жеста людей в доспехах, поднимающих забрала шлемов, прежде чем приветствовать своего господина или товарищей. Этот жест делал человека одновременно узнаваемым и уязвимым, в то же время демонстрируя, что правая рука (то есть рука с мечом) не несет оружия, что является признаком доверия и добрых намерений.

Хотя эти теории убедительны (и романтичны), на самом деле существует мало доказательств, подтверждающих прямое происхождение от них современного воинского приветствия. Что касается римской практики, то практически невозможно доказать, что она продолжалась в течение пятнадцати веков (или была возрождена в эпоху Возрождения), ведя по прямой линии к современности. Прямых доказательств "теории забрала" также нет, хотя она и более поздняя. Большинство военных наголовий после 1600 года все чаще не оснащались забралами, и шлемы стали редкими на европейских полях сражений после 1700 года.

Как бы то ни было, английские военные документы XVII века указывают, что “формальным актом приветствия должно было быть снятие головного убора.” Примерно в 1745 году один английский гвардейский полк, изменил эту процедуру, получив указание “хлопать руками по шляпам и кланяться, когда они проходят мимо.” Эта практика была быстро принята другими английскими полками и, возможно, распространилась из Англии в Америку (через Войну за независимость) и Континентальную Европу (через Наполеоновские войны). Соответственно, истина может лежать где-то посередине, причем воинское приветствие возникает как жест уважения и вежливости, параллельный гражданскому обычаю поднимать или приподнимать шляпу, возможно, в сочетании с военным обычаем показывать безоружную правую руку.

6. Сколько времени уходило на изготовление доспехов?

Дать однозначный ответ на этот вопрос невозможно по нескольким причинам. Во-первых, едва ли сохранились какие-либо свидетельства, которые могли бы дать полную картину того или иного периода. До XV века имеется мало свидетельств того, как были заказаны доспехи, в какое время заказ был выполнен и сколько стоили части или целые доспехи. Во-вторых, полная броня могла состоять из элементов, изготовленных несколькими специализированными оружейниками. Изделия могли также храниться на складе в незавершенном виде, а затем подгоняться под определенный заказ. Наконец, дело осложняется региональными и национальными различиями. Во всех немецкоязычных странах большинство оружейных мастерских контролировались строгими правилами гильдии, которые ограничивали число учеников и , таким образом, оказывали прямое влияние на количество предметов, которые могли быть произведены одним мастером и его небольшой мастерской. В Италии, с другой стороны, таких правил не существовало, и мастерские могли соответственно быть намного больше, что, несомненно, должно было увеличить скорость и количество производства.

Во всяком случае, надо иметь в виду, что производство оружия и доспехов было процветающим бизнесом на протяжении всего Средневековья и Возрождения. Оружейники, кузнецы, изготовители арбалетов и луков существовали в каждом большом городе. Тогда, как и сейчас, их рынок регулировался спросом и предложением, и эффективная по времени работа должна была быть неотъемлемой частью успешного бизнеса. Широко распространенный миф о том, что “потребовались годы, чтобы сделать один комплект доспеха”, соответственно, является нонсенсом (что, однако, не отрицает, что изготовление почты было чрезвычайно трудоемким занятием).

Поэтому ответ на этот вопрос, возможно, столь же прост, сколь и неочевиден. Время изготовления доспехов зависело от нескольких факторов, а именно от того, кто заказывал работу, от того сколько человек было задействовано в производстве, и насколько была занята мастерская другими заказами, и, наконец, от того, какое качество доспехов требовалось. Два известных примера могут служить иллюстрацией этого. В 1473 году Мартин Ронделль, итальянский оружейник, работавший в Брюгге и называвший себя “оружейником моего господина Бастарда Бургундского”, написал своему английскому клиенту сэру Джону Пастону. Оружейник сообщает сэру Джону, что он может изготовить требуемые доспехи, как только английский рыцарь скажет ему, какие части ему нужны, в каком виде и когда доспехи должны быть закончены (к сожалению, сроки не указаны). В придворных мастерских производство гарнитуров для высокопоставленного клиента, по-видимому, требовало больше времени.

Придворному оружейнику Йоргу Зойзенхоферу (и небольшому числу его помощников) потребовалось около года, чтобы закончить конские доспехи и большой гарнитур, заказанные в ноябре 1546 года королем (впоследствии императором) Фердинандом I (1503-1564) для себя и своего сына и доставленные в ноябре 1547 года. Неизвестно, работали ли в это время Зейзенхофер и его мастерская над другими заказами.

7. Детали доспехов: пояснение к упору для копья и гульфику.

Есть две детали пластинчатых доспехов, которые, по-видимому, возбуждают общественное воображение больше, чем любая другая особенность: одна часто упоминается как “эта штука, торчащая из правой части груди”, в то время как другая обычно упоминается только под тихим хихиканьем как “эта штука между ног".” Терминология оружия и брони знает оба объекта как упор для копья (англ. lance-rest) и гульфик.

Упор для копья появился вскоре после появления кирасы в конце четырнадцатого века и оставался в употреблении до тех пор, пока броня не пришла в упадок. Вопреки тому, что английский термин “lance rest”, подразумевает, что его главная цель - облегчать нагрузку копья. Его фактическое назначение двояко и несколько лучше описывается французским термином “lance arrest” (arret de cuirasse). Упор позволяет конному воину крепко держать копье под правой рукой, тем самым “задерживая” или останавливая его скольжение назад. Это помогает стабилизации и балансировке копья, позволяя лучше прицелиться. Кроме того, совокупный вес и скорость лошади и всадника переносятся на острие копья, что делает комплекс "лошадь-всадник" грозным оружием. Если цель была поражена, упор для копья также действовал как амортизатор, предотвращая “отдачу” копья и "рассеивая" ее через нагрудник по всей верхней части тела, а не оставляя ее сосредоточенным на правой руке, запястье, локте и плече. Примечательно, что на большинстве полевых доспехов упор обычно можно сложить, чтобы он не мешал действовать мечом после того, как копье было отброшено.

История бронированного гульфика тесно связана с его аналогом в гражданском мужском костюме. Начиная с середины четырнадцатого века мужская одежда для верхней части тела иногда становилась настолько короткой, что почти открывала промежность. В те времена, до появления брюк, мужчины носили чулки, привязанные к нижнему белью или поясу, а промежность была скрыта клапаном, прикрепленным к верхнему внутреннему краю каждой штанины. В начале XVI века этот лоскут стали подбивать и тем самым визуально подчеркивать. Таким образом, гульфик оставался обычным явлением в европейском мужском костюме до конца шестнадцатого века. На доспехах гульфик как отдельный элемент пластинчатой защиты гениталий появился во втором десятилетии XVI века и оставался в употреблении и моде примерно до 1570 года. Толстая подкладка с внутренней стороны, она крепится к броне в центре нижнего края юбки. В то время как его ранняя форма была скорее чашеобразной, он оставался под прямым влиянием гражданского костюма, и более поздние примеры несколько более направлены вверх. Однако его обычно не носили с доспехами для верховой езды; во-первых, потому что это мешало бы, а во-вторых, потому что бронированная передняя лука боевого седла обычно обеспечивала достаточную защиту паховой области. Таким образом, гульфик обычно встречается на доспехах, используемых для пеших сражений, как на войне, так и на турнирах, и, хотя он имеет определенную защитную ценность, он всегда был элементом моды.

7. Броня устарела из-за огнестрельного оружия.—В самом широком смысле - правда.

Вообще говоря, вышеприведенное утверждение верно до тех пор, пока подчеркивается, что именно постоянно растущая эффективность огнестрельного оружия, а не огнестрельное оружие как таковое, привело в конечном итоге к упадку брони на поле боя. Поскольку первое огнестрельное оружие по видимому было в употреблении в Европе уже в третьем десятилетии четырнадцатого века, а упадка доспехов не замечали до второй половины XVII века , огнестрельное оружие и пластинчатые доспехи сосуществовали более 300 лет. В шестнадцатом веке были предприняты попытки сделать броню пуленепробиваемой либо путем упрочнения стали, либо, что более распространено, путем утолщения брони или добавления отдельных усиливающих элементов поверх обычной полевой брони. Доспех кардинала Ришелье. Бонус: пушка кардинала Ришелье.

Наконец, следует отметить, что броня как таковая никогда полностью не устаревала. Повсеместное распространение шлемов, которые носят сегодняшние солдаты и полицейские, доказывает, что доспехи, хотя и из разных материалов и, возможно, утратив часть своего прежнего значения, по-прежнему являются неотъемлемой частью боевого снаряжения во всем мире. Более того, даже средства защиты тела сохранились в форме экспериментальных нагрудников времен Гражданской войны в США, 1 и 2 Мировых войн и бронежилетов, которые носят сегодня.

8. Размер доспехов указывает на то, что люди в Средние века и эпоху Возрождения были меньше.— В общем, верно.

Медицинские и антропологические исследования показывают, что средний рост мужчин и женщин постепенно увеличивался на протяжении столетий, и этот процесс, по причинам улучшения питания и медицины, ускорился в течение последних 150 лет или около того. Большинство сохранившихся доспехов пятнадцатого и шестнадцатого веков, по-видимому, подтверждают это.

Однако при попытке подтвердить такие обобщения из доспехов необходимо тщательно рассмотреть ряд факторов. Во-первых, является ли броня полной и однородной (то есть все ли части принадлежат друг другу), что дает точное представление о росте первоначального владельца? Во-вторых, даже качественная броня, изготовленная по мерке для конкретного владельца, может дать только оценку роста ее прежнего владельца с запасом по крайней мере в 2-5 см.

Действительно, доспехи бывают всех форм и размеров, в том числе для детей или юношей, и есть даже доспехи, сделанные для карликов и гигантов (часто встречающиеся при европейских дворах как “диковинки”). Более того, тогда, как и сейчас, необходимо было принимать во внимание и другие общие факторы, такие как различия в среднем росте тела между северными и южными европейцами, например, или тот простой факт, что всегда были люди, которые были исключительно высокими или низкими по сравнению с их средним современником.

Среди известных исключений есть такие примеры, как Франциск I, король Франции или Генрих VIII, король Англии. Рост последнего около 180 см упоминался его современниками и может быть подтвержден более чем полудюжиной его доспехов, сохранившихся сегодня.

9. Только рыцарям разрешалось носить мечи.— Неверно или не совсем верно.

Как и в случае с доспехами, не каждый, кто носил меч, был рыцарем. Но мысль о том, что меч является исключительно “рыцарским” оружием, не совсем ошибочна. Обычай или даже право носить меч менялись в зависимости от времени, места и правил.

Во всей средневековой Европе мечи были главным оружием рыцарей и всадников. В мирное время, однако, вообще говоря, только дворянам разрешалось носить меч на публике. Поскольку в большинстве регионов мечи считались “оружием войны” (в отличие, например, от кинжала), крестьянам и мещанам, не принадлежавшим к “воинскому сословию” средневекового общества, запрещалось носить мечи. Исключение из этого правила было сделано для путешественников (горожан, купцов, даже паломников) из - за опасностей, присущих путешествиям по суше и морю. Однако в стенах большинства средневековых городов ношение мечей, как правило, было запрещено для всех—иногда даже для знати—по крайней мере, в мирное время.

Стандартизированные меры длины и весов для торговли, обычно хранившиеся в средневековых церквях или городских ратушах, часто также включали примеры допустимой длины кинжалов или мечей, которые можно было носить внутри городских стен, не опасаясь наказания.

Несомненно, именно благодаря таким правилам меч превратился в исключительный символ как воинского сословия, так и рыцарского статуса. Тем не менее, из-за социальных изменений и новых методов ведения боя в течение пятнадцатого и шестнадцатого веков, для гражданских лиц и дворян постепенно стало приемлемым носить более легкий и тонкий преемник меча, рапиру, в качестве повседневного оружия для самообороны на публике. Действительно, до начала девятнадцатого века рапиры и небольшие мечи были незаменимым аксессуаром одежды для европейского аристократа.

10. Мечи-тяжелое и грубое оружие.— Ошибка.

Широко распространено мнение, что меч времен Средневековья и Возрождения - это неискушенный инструмент грубой силы, чрезмерно тяжелый, следовательно, почти невозможный для использования “нормальным” человеком, и, следовательно, довольно неэффективное оружие. Причины этих утверждений легко объяснимы. Из-за редкости подлинных образцов мало кто когда-либо держал в руках средневековый или ренессансный меч. Кроме того, практически все эти мечи—за редким исключением—находятся в неважном состоянии. Их изъеденный коррозией вид, который сегодня легко производит впечатление грубости, можно сравнить с видом сгоревшего автомобиля, потерявшего все признаки былой славы и утонченности.

Большинство подлинных средневековых и ренессансных мечей рассказывают совсем другую историю. В то время как одноручный меч в среднем весил 0,9-1,8 кг, даже большие двуручные “боевые мечи” XIV-XVI веков редко весили более 4,5 кг. С длиной клинка, умело уравновешенной весом гарды и навершия, эти мечи были легкими, утонченными, а иногда и красиво украшенными. Как показывают документы и произведения искусства, такой меч в руках опытного воина мог использоваться с ужасающей эффективностью, способный отрубать конечности и даже прорубать доспехи.

11. “Кровосток” и отравленные клинки?

Мечи, а также некоторые кинжалы, будь то европейские или азиатские, часто имеют одну или несколько канавок, идущих вниз по одной или обеим сторонам (или граням) лезвия.

Неправильные представления об их функциях привели к тому, что эти канавки стали называться “кровостоками”. Обычно считается, что эти канавки ускорят поток крови из раны противника, обеспечивая тем самым более тяжелую или смертельную травму. Как бы ни была “занимательна” эта кровавая теория, фактическая функция такой канавки или канавок состоит в том, чтобы просто облегчить лезвие, уменьшить его массу, не ослабляя лезвие и не уменьшая его гибкость. Следовательно, такую канавку следует правильно называть - дол.

На ряде европейских видов холодного оружия, таких как мечи, рапиры и кинжалы, а также на некоторых видах древкового оружия есть искусно вырезанные и проколотые отверстия. Подобные перфорации можно найти на индийском и ближневосточном холодном оружии. Было высказано предположение, основанное на скудных документальных свидетельствах, что эти отверстия служили для удержания яда, чтобы ускорить смерть противника. Это заблуждение также привело к тому, что такое оружие, особенно кинжалы, было названо “оружием убийцы".

Хотя существуют упоминания об отравленном индийском холодном оружии и, возможно, были подобные, но редкие случаи в Европе эпохи Возрождения, фактическая функция этих отверстий не в этом. Во-первых, перфорация приводила к потере материала и соответственно служила для того, чтобы сделать лезвие легче. Во-вторых, эти перфорации часто расположены в виде изящных декоративных узоров, служа как демонстрацией мастерства кузнеца, так и эстетически приятным украшением. Если нужны еще доводы, достаточно указать на тот факт, что большинство этих отверстий обычно находятся вблизи рукояти (рукояти и гарды) оружия, а не ближе к лезвию, как можно было бы ожидать, если бы оружие несло яд.

Оружие и доспехи — распространенные заблуждения и часто задаваемые вопросы⁠ ⁠

Тема оружия и доспехов изобилует романтическими легендами, мифами и широко распространенными заблуждениями.

1. Доспехи носили только рыцари.— Неверно.

Это распространенное, но ошибочное мнение, вероятно, является результатом романтического представления о “рыцаре в сияющих доспехах”, образ которого сам по себе таит в себе множество других заблуждений. Хотя рыцари были доминирующей силой большинства средневековых армий, они неизменно—и со временем все больше—поддерживались (и противостояли) пешими солдатами, такими как лучники, копейщики, арбалетчики и т.д. Во время кампании рыцарь зависел от небольшого количества слуг и оруженосцев, которые оказывали ему вооруженную поддержку и заботились о его лошадях, доспехах и другом снаряжении, не говоря уже о крестьянах и ремесленниках, которые делали возможным само существование феодального общества с его военной аристократией.

Неверно считать, что каждый дворянин был рыцарем. Рыцарями не рождались, они создавались другими рыцарями, феодалами или иногда священниками. Кроме того, при определенных условиях в рыцари могли быть посвящены люди не дворянского происхождения (хотя посвящение в рыцари часто рассматривалось как их зачисление в низшее дворянство). В некоторых случаях наемники или гражданские лица, сражающиеся как обычные солдаты, могли быть посвящены в рыцари за исключительные проявления храбрости и доблести, а в в более поздние времена рыцарство можно было купить.

Другими словами, носить доспехи и сражаться в них ни в коем случае не было исключительным правом рыцаря. Пехотинцы, такие как наемники, городское ополчение, также участвовали в вооруженных конфликтах и соответственно защищали себя доспехами различного качества и комплектности. В самом деле, от горожан (достигших определенного возраста и благосостояния) большинства средневековых городов ожидалось — и ожидание это, часто подкреплялось законами и декретами,— приобретать и хранить свое собственное оружие и доспехи. Обычно это не был полный комплект доспехов, но он состоял, по крайней мере, из шлема и защиты тела, например в виде кольчуги, бригантины, нагрудника, а также оружия, такого как копье, пика, лук или арбалет.

В XV веке, когда некоторые богатые и могущественные города стали более независимыми и уверенными в себе, даже бюргеры организовали свои собственные турниры, в которых они, конечно, носили доспехи.

Соответственно, не каждый предмет доспехов когда-либо носил рыцарь, и не каждый человек, носивший доспехи, может быть назван рыцарем.

2. Доспехи были настолько дороги, что позволить себе их могли только князья и богатая знать.- Доспех доспеху - рознь.

Это утверждение может проистекать из того факта, что большая часть доспехов, выставленных в музеях, представляет собой защиту высокого качества, в то время как большая часть более простого оружия и доспехов простого воина и низшей знати была либо отправлена в запасники, либо утеряны за века.

Это правда, что приобретение доспехов было бы дорогостоящим делом, если только их не добыли на поля боя или не выиграли в турнире. Однако, поскольку, безусловно, существуют различия в их качестве, были и различия в цене. Доспехи низкого и среднего качества, доступные для бюргеров, наемников и низшей знати, можно было купить готовыми на рынках, торговых ярмарках и в городских лавках. С другой стороны, были высококачественные, изготовленные в императорских или королевских мастерских, а также доспехи и оружие знаменитых немецких и итальянских оружейников. Известные производители оружия и доспехов и Европейские центры производства

Хотя примеры цен на броню, оружие и снаряжение известны, довольно трудно перевести историческую денежную стоимость в современные цены. Понятно, однако, что стоимость доспехов колебалась от некачественных или устаревших б / у предметов, вполне доступных горожанам и наемникам, до стоимости полного комплекта английского рыцаря, содержание которого оценивалось в 1374 году более чем в 16 фунтов стерлингов. Это было равносильно примерно пяти - восьми годам арендной платы за дом лондонского купца или более чем трехлетней заработной плате квалифицированного рабочего, причем один шлем (бацинет) стоил покупной цены коровы.

В верхней части ценовой шкалы мы находим такие примеры, как большой гарнитур (основной комплект доспехов, который, благодаря добавлению дополнительных частей и пластин, мог быть приспособлен для различных целей как на поле боя, так и в различных видах турниров), заказанный в 1546 году немецким королем (позже императором) для своего сына. За эту работу придворный оружейник Йорг Зейзенхофер из Инсбрука получил по ее завершении год спустя огромную сумму в более чем 1200 золотых монет, что эквивалентно двенадцатикратному годовому жалованью высокопоставленного придворного чиновника.

3. Броня чрезвычайно тяжелая и делает ее владельца малоподвижным. — Ошибка.

Весь комплект полевой брони (то есть боевой) обычно весит от 20 до 25 кг, а шлем весит от 2 до 4 кг — меньше, чем полная экипировка пожарного с кислородным снаряжением или тем, что большинство современных солдат носили в бою с девятнадцатого века. Более того, в то время как большинство современного снаряжения в основном подвешено на плечах или талии, вес хорошо подогнанной брони распределяется по всему телу. Только в XVII веке вес полевой брони значительно вырос, чтобы противостоять огнестрельному оружию. В то же время, полная броня становилась все более редкой, и только жизненно важные части тела, такие как голова, туловище и руки, оставались защищенными металлическими пластинами.

Представление о том, что развитие пластинчатых доспехов (завершившееся примерно к 1420-30 гг.) сильно уменьшило подвижность владельца, также неверно. Защита состояла из отдельных элементов для каждой конечности. Каждый элемент, в свою очередь, состоял из полос металла и пластин, соединенных подвижными заклепками и кожаными ремнями, что делало свободными практически все движения тела. Широко распространенное мнение, что человек в доспехах едва мог двигаться и, упав на землю, уже не мог подняться, также не имеет под собой оснований. Напротив, исторические источники рассказывают нам о знаменитом французском рыцаре Жане де Менгре (ок. 1366-1421), известном как Маршал Бусико, который в полном вооружении мог вскарабкаться по нижней стороне лестницы, используя только руки. Кроме того, есть несколько иллюстраций из Средневековья и Ренессанса, изображающих воинов, оруженосцев или рыцарей, все в полном вооружении, садящихся на лошадей без помощи или инструментов, таких как лестницы или подъемные краны.

Есть несколько исключений, когда броня была чрезвычайно тяжелой или действительно делала ее носителя почти “запертым” в определенном положении, например, броня для определенных типов турниров. Турнирная броня была сделана для очень специфических случаев и носилась только в течение ограниченного периода времени. Владелец такого доспеха взобрался бы на своего коня с помощью оруженосца, и последние части его доспехов можно было бы надеть, надежно сидя в седле.

Известные производители оружия и доспехов и Европейские центры производства. Часть 2⁠ ⁠

В XVI в. западноевропейские мастера доспешного дела достигли вершины мастерства. Именно в это время были созданы самые известные и богато украшенные латные доспехи.

Крупнейшими центрами по производству защитного вооружения были южногерманские города Аугсбург и Нюрнберг. Среди аугсбургских оружейников особое место занимает семейство Коль- манов, получивших прозвище Хельмшмидтов, по-немецки буквально «шлемные кузнецы», «шлемники»), ставшее с течением времени фамилией семейства, деятельность которого можно проследить до 1440-х г.г. Семейное дело основал Георг Кольман (ум. 1495/1496). Ему наследовал сын Лоренц Кольман (1450/1451-1516), он работал на императора Фридриха III, а затем был назначен (с 1491 г.) придворным доспешником Максимилиана I. Считается, что именно он в 1480 г. изобрел «гарнитур» — набор взаимозаменяемых элементов, которые в разных комбинациях образовывали доспехи с различными функциями: для войны или турнира, для конной схватки или пешего боя. В 1490 г. Лоренц участвовал в разработке знаменитого элегантного стиля, получившего позднее у специалистов-оружиеведов название «максимилиановского».

Эти наплечники были частью доспехов для немецкого рыцарского боя (Gestech), сражавшегося затупленными копьями. Их создатель, Лоренц Хельмшмидт, был придворным оружейником императора Максимилиана I и одним из ведущих оружейников того периода. Сталь, медный сплав. Вес правого наплечника 1786 г; Вес левого наплечника 1814,4 г

Его сын Коломан Кольман (1470/1471 1532, годы работы: 1476— 1532) наряду с остальными членами семьи принял имя Хельмшмидт. Этот факт создаст некоторые трудности при изучении документов, особенно в случае с Коломаном, чье имя иногда пишется с «С», а иногда с «К». Первое упоминание о Коломане в документальных источниках встречается в 1507 г. После 1512 г. он поступил на службу к Максимилиану I Габсбургу. В 1516 г. Максимилиан заказал ему «серебряные доспехи» (посеребренная сталь), однако в 1519 г. эти доспехи, судя по всему, еще не были закончены, возможно, по причине задержки оплаты заказа. Как известно, император Священной Римской империи постоянно нуждался в денежных средствах, за что получил у современников прозвище «Максимилиан без гроша».

Мастер Коломан Хельмшмидт и его жена Агнесса Брей. 1500-1505 гг.

Следует отмстить, что с Коломаном тесно сотрудничал известный гравер Йорг (Георг) Сорг, женатый на его дочери - Катерине. Он выполнял гравировки позолотой на доспехах.

Несмотря на то что внук Максимилиана - император Карл V - неоднократно приглашал Коломана для работы в Испанию, многочисленные заказы, которыми засыпали его на родине, мешали оружейнику покинуть Аугсбург. В 1525 г. Коломан, по всей видимости, процветал, поскольку купил «дом на Каролин-штрассе» у вдовы Томаса Вургмайра. География его клиентуры простиралась до Италии. Изделия, несущие на себе клеймо Коломана Кольмана или приписываемые ему на основании документальных свидетельств, можно увидеть в музеях Вены, Мадрида, Дрездена и в Собрании Уоллеса.

Клеймо мастера Хельмшмидта (турнирный шлем со звездой). Слева — клеймо города Аугсбурга (шишка хвойного дерева пинии)

Дезидериус Хельмшмидт (1513-1578) был сыном Коломана Кольмана. В 1532 г. он унаследовал мастерские в Аугсбурге, которые его отец делил с семьей Бургмайр. Судя по всему, Дезидериус использовал то же клеймо, что и его отец, отсюда некоторая путаница между этими двумя ремесленниками. Эта путаница порой приводит к забавным недоразумениям. Так, например, готический доспех из собрания Государственного Эрмитажа с клеймами Хельмшмидтов и Аугсбурга справедливо приписывается Лоренцу Кольману. Однако даты жизни его указываются - 1470-1580 г.г., то есть мастер жил 110 лет. Таким образом, Лоренцу были приписаны годы жизни его сына и внука.

Полный готический доспех императора Максимилиана I. Мастер Лоренц Кольман из Аугсбурга. Около 1491 г. Музей истории искусств, Вена

В собрании Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи хранится шлем-бургиньот телохранителей императора Священной Римской империи Карла V Габсбурга. Стальной шлем увенчан тремя волнистыми гребнями, центральный из них выше боковых. На козырьке клеймо мастера Коломана Хельмшмидта.

Один из самых известных доспехов его работы находится в музее Real Armería в Мадриде — это великолепный парадный доспех из дамасской стали, изготовленный для Филиппа II, который подписан и датирован 1550 г. (тот самый доспех, за который Дезидериусу из испанской казны заплатили 3000 дукатов).

Еще один аугсбургский доспешник Антон Пеффенгаузер (1525-1603) был одним из лучших мастеров эпохи позднего Ренессанса. Он проработал более 50 лет (с 1545 по 1603 гг.) и по сравнению с другими его современниками, до нас дошло больше всего сделанных им доспехов.

Антон Пеффенгаузер трудился в городе Аугсбурге - старинном немецком центре по производству доспехов, оружия, ювелирных изделий и предметов роскоши. В городе существовал целый ряд крупных неспециализированных мастерских, принадлежавших известным семьям, занимающимся производством вооружения. Между ними шла постоянная конкуренция. Мастера изготавливали, в основном, дорогие доспехи для знати, при этом их деятельность до 1562 г. не ограничивалась цеховым уставом. Ученики должны были обучаться изготовлять доспехи от начала и до конца. Обучение занимало четыре года, а потом они работали еще столько же, но как наемные подмастерья, и лишь затем становились квалифицированными мастерами.

Исключение составляли сыновья мастера или второй муж вдовы мастера.

Цеховая гильдия назначала специальную комиссию (до четырех лучших мастеров) для контроля за качеством продукции. Она ставила клеймо Аугсбурга в виде «пиниевой шишки» (иногда его называют «сосновой шишкой» или «еловой шишкой») на тех частях доспехов, которые прошли проверку.

В Музее Коррера в Венеции сохранилась металлическая пластинка, бывшая нижней частью эпитафии из фамильного погребения Пеффенгаузеров в аугсбургском соборе. На ней изображен сам мастер и трое из его четырнадцати детей. Это достаточно редкое изображение доспешника эпохи Позднего Ренессанса. Антон Пеффенгаузер представлен коленопреклоненным, в коротком «испанском» плаще с высоким воротником, он коротко подстрижен, с аккуратной бородкой клинышком и усами.

По стилистике доспехи Пеффенгаузера варьируются от богато украшенных до очень простых. Его клеймо носит один из наиболее известных рельефных доспехов, по преданию принадлежавший португальскому королю Себастьяну (1554-1578) погибшему в сражении при Эль-Ксар-Эль-Кебире в Марокко. В настоящее время доспех хранится в Королевской Оружейной палате в Мадриде.

В числе самых известных доспешников ХVI в. нельзя не назвать еще одного нюрнбергского мастера — Кунца (Конрада) Лохнера (1510-1567). Он по праву считался «королем доспешников» и выполнял заказы европейских государей и крупных владетельных князей. В 1544 г. Кунц Лохнер был придворным плакировщиком племянника императора Карла V - герцога Максимилиана (будущего императора) с первоначальным гонораром 14 флоринов 10 крон. В 1547 г. Максимилиан установил оружейнику постоянное ежегодное жалованье. В 1551 г. Лохнер, вероятно, вышел в отставку, поскольку начиная с этого года придворным оружейником чис- лится уже Ганс Зиферт. Лохнер родился в Нюрнберге, где его отец был доспешником. Известно, что вместе с Кунцем работали два его брата, но их имена в имперских документах не упоминаются. Расцвет деятельности мастера приходится на 1540-е гг. На своих работах Лохнер ставил личное клеймо в виде фигуры «вздыбленного льва» («шествующего льва»). Его, как правило, дополняло цеховое клеймо с гербом Нюрнберга.

Парадный доспешный гарнитур и конский доспех короля Сигизмунда II Августа работы Кунца Лохнера.

Хотя Англия, Франция и Нидерланды импортировали большую часть своего оружия и доспехов из Италии и Германии, есть свидетельства того, что у них были процветающие национальные центры производства. Единственным английским центром, имеющим какое-либо значение для производства доспехов, по-видимому, был Лондон, пока после 1515-17 года, Генрих VIII основал свои королевские мастерские в Гринвиче, тогда совсем недалеко от города. Во Франции наиболее важными центрами были Париж, Тур и Лион, а также Бове и Шартр; последние специализировались на кольчугах. Помимо импорта немецких и итальянских доспехов, многие города или правители просто “импортировали” итальянских или немецких оружейников. Например, в Туре и Лионе работали итальянцы, а в Королевских мастерских в Гринвиче работали фламандские, итальянские, немецкие и голландские мастера.

источники: С.В. Ефимов. Холодная красота. Доспехи великих европейских оружейников XVI века в собрании Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи.

Breiding, Dirk H.. “Famous Makers of Arms and Armors and European Centers of Production.” (October 2002)

Известные производители оружия и доспехов и Европейские центры производства⁠ ⁠

Высокое уважение, выказываемое оружию и доспехам на протяжении всей истории, также отражалось на их производителях. В Средневековье и Раннее Новое время (период с конца ХV до середины ХVIII века), многочисленные регионы и города Европы расширяли свою вековую репутацию центров по производству оружия и брони.

Решающими факторами в создании и успехе любого такого центра были близость к воде (которая обеспечивала бы энергию, а также транспортные маршруты) и наличие металла, либо из близлежащих природных ресурсов, либо через торговлю. В этих центрах, часто существовали тесные связи между оружейниками и другими смежными ремесленниками, такими как золотых или серебряных дел мастера.

Существовавшие в то время мастерские поставляли военное снаряжение, оружие и доспехи для целых армий, особенно во время многочисленных войн эпохи. Различия в изготовлении доспехов и оружия для знати и для солдат были принципиально небольшими (если не считать гравировку и украшения), но все же сочетать оба процесса (штучную работу и массовое производство) «под одной крышей» было непросто.

Следует отметить, что доспехи известных мастеров могли стоить очень крупных денег, иногда целых состояний. В качестве примера можно привести одну запись из расходной книги испанского двора за 1550 г.: «Кольману, аугсбургскому броннику — 2000 дукатов в счет 3000 за сделанный доспех». Дукат в Испании XVI в. — золотая монета весом примерно 3,5 г, т.е. 3000 дукатов в перерасчете на вес — это чуть больше 10 кг золота высокой пробы. А, например, хорошая броня для турнира аугсбургского мастера XVI в. Антона Пеффенгаузера стоила не менее 200-300 талеров, в то время как обычные массовые доспехи для рядового солдата стоили не больше 6-10 талеров. Талер (или рейхсталер) в Священной Римской империи XVI в. — серебряная монета весом 29,23 г (с 1566 г.), т.е. 300 талеров в перерасчете на вес — это приблизительно 8,8 кг серебра.

Армет, ок. 1460-70. На шлем нанесены клейма знаменитой миланской семьи оружейников Миссалья: буквы "М" под короной, буква "М" под раздвоенным крестом, а так же герб семьи Пьомбини, вероятно заказчика.

Имена нескольких оружейников XIV века дошли до нас, но существенные документальные источники начинаются только в XV веке. То же самое относится и к изготовлению клинков, луков и арбалетов, ручного огнестрельного оружия и артиллерии, где известные имена редко появляются раньше XVI и XVII веков. Современная концепция индивидуального художника начинает формироваться только с конца XIV века, что может объяснить, почему в производстве оружия и доспехов города и регионы происхождения часто имеют приоритет над мастером/художником.

Вероятно, самым динамичным центром производства доспехов в XV веке был итальянский город Милан, где жила самая ранняя, сравнительно хорошо документированная семья оружейников - Миссалья. Эта выдающаяся семья произвела по крайней мере четырех известных оружейников—Томазо (1430-1452), Антонио (1441-1496), Джованни Анджело (1496-1529) и Дамиано (род. 1514) и их мастерская экспортировала доспехи по всей Европе. В XVI веке в Милане располагалась мастерская потомка Миссалья - Филиппо Негроли (ок. 1510-1579), которого можно считать самым искусным, уважаемым и знаменитым оружейником своего времени. Вместе со своими родственниками Франческо (ок. 1522-1600), Джован Баттиста (ок. 1511-1591), Алессандро (ок. 1528-1573), и Джован Паоло (ок. 1513-1569), Негроли произвели пышно украшенные парадные доспехи для императора Священной Римской империи, герцогов Урбино, а также французских и испанских королевских дворов. В то же самое время городские и придворные мастерские Брешии и ряда южногерманских городов успешно бросили вызов господству Милана.

Комплект брони работы династии Миссалья. Датируется 1510-1515 годами. Общая высота 1600 мм, ширина (макс.) 780 мм, глубина (макс.) 400 мм. Несмотря на то, что доспех итальянского производства выполнен он в немецком стиле. Богато украшен гравировкой с остатками позолоты. В том числе на броне изображены Святая Барбара, Святая Марта, Иисус, Богородица и т.д. На нагруднике выгравирована молитва O MATER DEI MEMENTO MEI. (Матерь божья помни обо мне). Броня из собрания парижского Музея Армии.

Этот шедевр ренессансного оружейного искусства подписан Филиппо Негроли. Шлем-бургоньет. Дата изготовления: 1540. Материал: сталь, золото, текстиль. Размеры: 24,1 см; 18,6 см, 29,2 см. Вес: 1871 г.

Одним из крупнейших европейских мастеров защитного вооружения был выдающийся миланский оружейник Помпео делла Кьеза или Чиезе (итал. Pompeo della Cesa). Среди его заказчиков были влиятельные представители знати: испанский король Филипп II Габсбург, герцог Пармы и Пьяченцы Александро Фернезе, мантуанский герцог Винченцо I Гонзага, великий герцог тосканский Франческо I Медичи, князь-епископ Зальцбурга Вольф Дитрих фон Райтенау, феррарский герцог Карло Джезуальдо да Веноса и многие другие. Сделанные им доспехи никогда не спутаешь с работами других мастеров.

Мастер подписывал свои доспехи монограммой POMPEO, POMPE или POMP. Как правило, эта монограмма вписывалась в картуш с каким-либо изображением или гербом на одной из центральных деталей доспеха (например, кирасе). На некоторых поздних доспехах вместо монограммы стоит клеймо Maestro dal Castello Sforzesco (в виде трехбашенного замка), т.е. мастера из замка Сфорца, где еще, как минимум, с начала XIV в. была оружейная мастерская.

Один из доспехов, выполненных в мастерской Помпео делла Кьеза, для Лжедмитрия I. Военно-исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи в Санкт-Петербурге

Производство доспехов в немецкоязычных странах сосредоточилось в нескольких узловых центрах: имперских городах Аугсбург, Базель (швейцарский после 1501 года), Ландсхут и Нюрнберг, а также придворной мастерской императоров Священной Римской Империи в Инсбруке. Все они славились своими пластинчатыми доспехами, произведенными известными оружейниками или семьями оружейников.

Об этом в следующей части поста

источники: С.В. Ефимов. Холодная красота. Доспехи великих европейских оружейников XVI века в собрании Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи.

Breiding, Dirk H.. “Famous Makers of Arms and Armors and European Centers of Production.” (October 2002)

Снаряжение тевтонского рыцаря 13 века⁠ ⁠

Основанный в Палестине в ходе Третьего крестового похода в самом конце XII века, немецкий рыцарский орден дома Святой Марии, более известный нам как Тевтонский орден, на следующие три столетия стал форпостом католической церкви на востоке Европы. Под знаменем борьбы за веру крестоносцы доставляли немало проблем восточным «язычникам», завоевывая новые земли и укрепляя своё могущество. Однако сокрушительное поражение в битве при Грюнвальде 15 июля 1410 года от объединенного польско-литовского войска стало началом заката грозных «крыжаков» (крест - krzyż), как их называли поляки.

Представленный ролик показывает снаряжение тевтонского рыцаря конца XII века, когда орден находился на пике могущества, став, по сути, сильным самостоятельным государством.

Меч в североевропейской культуре VIII - XI вв⁠ ⁠

Мечи получают сравнительно широкое распространение у древнегерманского населения Северной Европы в эпоху Великого переселения народов (поздний римский век). Судя по археологических находкам, наиболее часто встречались три вида мечей. Первый - длинный обоюдоострый римский меч, который правильнее называть «кельтским», потому что такие мечи для конных воинов создавались по кельтским образцам (кельтский оригинал в литературе называют «спата») и нередко кельтскими же кузнецами. Образцовые находки таких «кельтских» мечей были обнаружены в погребении № 2 в Кюндбю и Билдсё на о. Зеландия, в болотах в Торсбъерге (Южная Ютландия), Вимозе, Нидаме (Нюдам) и многих других местах.

Мечи из Нидаме

Гораздо реже среди скандинавских находок встречались короткие мечи, своими размерами напоминавшие римские «гладиусы». Тетьим видом меча был сакс (лангсакс, скрамсакс) - боевой однолезвийный нож длиной обычно около 50 см. Его популярность объяснялась тем, что он был значительно дешевле и легче в изготовлении, чем кельтские мечи. В целом археологические исследования свидетельствуют, что среди мечей, обнаруженных на территории Скандинавии и Ютландии преобладало импортное оружие, разными путями попавшее на север.

Скрамасакс и прорисовка узора на клинке

Стоит обратить внимание на то, что уже в первой половине I тыс. н. э. меч воспринимался германцами не просто как оружие, а как сакрализован-ный объект, который входил в состав жертвенных кладов. В некоторых случаях, как, например, клад в болоте Нидам, число мечей достигало сотни и более. Причем большинство мечей было найдено согнутыми и с глубокими зарубками на клинках. Мечи также представлены в элитных захоронениях древних германцев. Как и в случае с кладами, в болотах в ряде захоронений такие мечи были предварительно согнуты и уже не годились к употреблению. В то же время находки парадных мечей в некрополях германских вождей предположительно говорят о том, что погребенные вожди-воины должны были появиться в потустороннем мире с оружием и другими предметами сопроводительного инвентаря. Отсутствие мечей в рядовых захоронениях может гипотетически объясняться традицией передавать оружие сыновьям, родственникам или знатным воинам за определенные заслуги перед семьей покойного. Во всяком случае подобные факты не редкость для раннесредневекового периода. По всей видимости, в эпоху Великого переселения народов сколько-нибудь единой традиции употребления оружия в погребальных ритуалах еще не возникло.

Германский варвар, 5 век н.э.

Мечи, сходные по форме с меровингскими мечами (вероятно, привозные или являющиеся подражанием), известны по погребальным памятникам вендельского периода (VI - VIII вв.). Название периоду дали курганы знаменитого некрополя Вендель в Средней Швеции. Вендельское оружие, в том числе и мечи, были отделаны с исключительной пышностью и великолепием. Торжественное и парадное такое оружие вряд ли предназначалось для боя. Скорее, они служили для церемониальных выездов и ритуалов, связанных с регулярными сборами народного ополчения, которые совпадали как с религиозными праздниками, так и с собраниями тингов. Г. С. Лебедев образно охарактеризовал эту эпоху словами из «Старшей Эдды». По его мнению, только современник Инглингов (в вендельский период династия в Упсале - главном административном и религиозном центре Средней Швеции) мог воскликнуть:

У нас семь палат,

полных мечами,

в резьбе золотой.

Меч из Саттон Ху

Ведущее место в наступательном комплексе меч занимает в «эпоху викингов», принятая западноевропейская хронология которой охватывает период с 793 по 1066 гг. Восточноевропейское направление экспансии викингов можно ограничить серединой VIII - первой половиной XI вв. В этот период во всей Европе получает распространение так называемый ранний каролингский меч, продолжавший традиции меровингского меча. Специалистами он характеризуется как «одно из основных и, безусловно, наиболее эффективное оружие Европы в VIII-ХIII вв. Типичный каролингский меч при средней длине 75 - 110 см отличался выдающимися рубящими характеристиками, прочностью, надежностью и легкостью конструкции. Прототипные и основная масса собственно каролингских мечей создавались в рейнских мастерских, активно импортировалась и воспроизводились в Скандинавии, на Руси и во многих других регионах Европы.

Мечи эпохи викингов состояли из пяти частей: кованого стального лезвия; гарды, расположенной возле лезвия; затем шла плоская рукоять меча, сужающаяся от лезвия вверх; вторая крестовина или эфес и, наконец, треугольный, полукруглый или многогранный набалдашник (навершие), с помощью которого сбалансировался меч. По середине плоскости клинка с двух сторон проходил жёлоб (дол). Он создавал ребра жесткости, что делало меч прочным, и одновременно более легким.

Меч почти всегда использовался для рубящих, а не колющих ударов. Он весил от 0,9 до 1,3 кг и обычно его держали только в одной руке, хотя смелый боец мог отбросить щит или перевесить его на спину и использовать обе руки, чтобы нанести более сильный удар. Как говорил датский хронист Саксон Грамматик: «В старину в сражениях люди не стремились быстро и беспрерывно обмениваться ударами; бывали перерывы и определенная очередь в ударах; весь поединок заканчивался несколькими ударами, но удары эти были ужасны. Почиталась скорее мощь, нежели число ударов».

Мечи викингов часто имели своеобразную заточку. Оттачивалась только верхняя треть клинка, нижние две трети слабо или вообще не затачивались. Воины, парируя удары, подставляли нижнюю, слабо заточенную часть клинка, а наносили удары верхней частью. Таким образом, острое лезвие меча предохранялось от поломки и зазубрин.

Для меча в первую очередь было необходимо негнущееся лезвие, так как во время боя лезвием меча наносились тяжелые удары; как колющее оружие меч в раннее средневековье практически не использовали. Для того чтобы добиться необходимой прочности, нужно было увеличить содержание углерода в доступной кузнецу железной руде (поскольку оно было слишком низким). Этого добивались с помощью сложной и красивой техники, известной как «узорчатая ковка» или «узорная сварка» (дамаскирование), известной задолго до эпохи викингов. Такая технология изготовления мечей применялась еще в I тыс. н. э. Лезвие меча состояло из множества тоненьких брусков (полос) железа, «упакованного» в угли, которое раскаляли добела, пока его поверхность не впитает достаточно углерода и не превратится в сталь (хотя основа при этом оставалась железной). Сердцевина брусков была темной, а стальная поверхность - более светлой. Затем, для более равномерного распределения стали, железные полосы складывали вдвое, охлаждали различными способами, а затем проковывали; потом снова складывали вдвое и снова проковывали. Наконец, такой пучок перекрученных брусочков сваривали. Получалась центральная часть клинка. К ней приваривали две полоски из наилучшей стали, которые образовывали режущие края. Затем весь клинок полировали и придавали ему форму. В ходе этого процесса в центральной части клинка образовывался узор: переплетающиеся полосы стали и простого железа выглядели как клубящиеся светлые и темные волны, как извивающиеся змеи или ветви. Конечно, цель сварки была чисто практической, однако полученные змеиные узоры придавали оружию не только эстетический вид, но и превращали его в символ доблести героя, придавала мечу мифологический смысл, связь со змеиным жалом.

Скандинавский меч, 9 век

Работа современного кузнеца

Поэтому так популярен сюжет о змеиных мечах в североевропейской эпической традиции:

Также герою стало подспорьем

То, что вручил ему вития Хродгаров:

Меч с рукоятью, старинный Хрунтинг,

Лучший из славных клинков наследных;

(были на лезвии, на крови закаленном, зельем вытравлены узорные змеи).

Сюжет о мечах со змеиными узорами часто фигурирует в эпической литературе Скандинавии и Англии, а также в скальдических произведениях. Лезвие меча «пестрое, как змеиная кожа» упоминается и в «Беовульфе». Вполне уместное сравнение меча со смертельно ядовитой змеей продолжало использоваться еще долго после того, как «узорчатая ковка» ушла в прошлое.

Если содержание углерода в клинке было достаточно высоким, то его можно было сделать еще

тверже посредством закалки. Для этого меч снова раскаляли и затем охлаждали - так быстро и резко, как только было возможно, погружая его в какую-нибудь жидкость. Неизвестно, какая именно жидкость использовалась. Вполне вероятно, что это была не просто вода, поскольку в таком случае вокруг раскаленного клинка слишком быстро образовался бы «барьер» из пара, который мог помешать ему охладиться мгновенно. Высказывались предположения, что это могло быть масло, мед или влажная глина.

Процесс закалки был строго охранявшейся профессиональной тайной кузнецов.

На поясе Нидуда

Меч мой сверкает, его наточил я

Как можно острее

Как можно крепче;

Мой меч навсегда От меня унесли,

Не быть ему больше в кузнице Вёлунда.

Вёлунд, бог-кузнец, современны арт

В Северной Европе широко была распространена вера в то, что мечи закаляли в крови, и такие мечи были гораздо опаснее обычных. В «Беовульфе» говорится, что один необыкновенно благородный клинок был «закален в крови». Наконец, лезвие меча затачивали и всю его поверхность делали гладкой и блестящей с помощью какой-нибудь некрепкой кислоты (уксуса, мочи или дубильной кислоты), в результате чего «узоры» на поверхности выступали еще ярче. Возможно, именно из-за этой обработки кислотой поэты иногда упоминают о «яде» в связи с оружием, поскольку нельзя считать, что оно в буквальном смысле было отравлено. В одной поэме из «Старшей Эдды» описывается меч Сигурда Вёльсунга, причем, судя по всему, имеется в виду именно процесс изготовления: «Был клинок в огне закален, капли яда таил он в себе. ».

К концу IX столетия в континентальной части Западной Европы, а затем и не ее севере, на смену ранним каролингским мечам пришли мечи нового типа (поздние каролингские мечи), с гораздо более высоким содержанием углерода (до 75 %). Углерод равномерно распределялся по всему клинку, так что в «узорчатой ковке» нужды больше не было (хотя мечи в такой технике изготавливались еще достаточно долго). Возможно, это улучшение произошло в результате того, что стали доступны более высококачественные руды. Видимо, усовершенствовалась и конструкция плавильных печей. Новые лезвия были не только прочнее, но и легче. У этих мечей были более длинные клинки, которые резко сужались к концу лезвия. В связи с этим центр тяжести у них ближе к рукояти, поэтому ими было легче не только наносить резкие рубящие удары, но и колоть. Также такие мечи можно было гораздо быстрее поднимать после удара и превращать передний удар в боковой, применяя гораздо меньше сил, чем с мечом старой конструкции.

Появление таких мечей совпало с возникновением нового способа клеймить лезвия, на которых

часто встречается имя "+VLFBERHT+"

Мечи с именем этого мастера встречаются по всей Европе. Впервые такие мечи появляются незадолго до 900 года. Их продолжали изготавливать на протяжении более 200 лет, видимо, потомки и ученики первого Ульфберхта, чье имя продолжали использовать в качестве фирменного знака. По распространению мечей «Ульфберхта» кажется вероятным, что изготовлялись они где-то в Рейнской области (которая и в последующие века славилась своими мечниками) и что они импортировались в Скандинавию через Хедебю. Вторая группа мечей - с метками INGELRII - начала появляться в Скандинавии в X веке; считается, что они франкского происхождения. Однако встречались и мечи-подделки с искаженными именами мастеров. То, что подделывали две различные марки, доказывает, что эти клинки считались лучшими из всех; иначе в воспроизведении клейма не было бы никакого смысл. Неизвестно, существовали ли в Северной Европе какие-либо центры, где в достаточном количестве изготовлялось высококачественное оружие. Археологические данные свидетельствуют о том, что квалифицированные мастера работали в Англии, но в Скандинавии точные аналоги рейнским и франкским мечам не изготавливались. Здесь преобладали мечи худшего качества, сделанные из местного озерного железа.

Самые лучшие мечи завозились в Скандинавию из Рейнланда. Карлу Великому пришлось наложить запрет на экспорт мечей и лезвий из своих владений из-за тех разрушений, которые совершали викинги на севере. Следует отметить, что ему пришлось особо запретить церкви экспортировать великолепное оружие, производимое ее общинами, ибо поначалу они считали, что данный запрет на них не распространяется!

Судя по западноевропейским и восточным источникам, меч был обязательным атрибутом скандинавского воина и купца. Так, арабский путешественник Ибн Фадлан описывает свою встречу с русами (викингами) в Булгаре и указывает, что «у каждого из них имеется секира, меч и нож, и он никогда не расстается с тем, о чем мы упомянули. Мечи их плоские, с бороздками, франкские».

Меч являлся символическим предметом. В руках конунга он олицетворял власть. Полученный в награду за подвиги меч, как и изделия из драгоценных металлов, были символами удачи и доблести. В Скандинавии на свадьбе жених и невеста обменивались мечами, меч мужа потом хранили для его сына.

Меч был неразрывно связан с воином, причем избранным героям соответствовало избранное оружие. В эпосе они словно бы изначально предназначались друг другу, словно ждали «встречи» друг с другом. Так, Беовульф, вступивший в бой с матерью Гренделя в болотных глубинах, когда понял, что меч Хрунтинг не может причинить чудовищу вреда, находит другой меч, который ждал его в доме Грен-деля со времен существования великанов. В то же время из других примеров видно, что рано или поздно меч героя начинает жить своей собственной жизнью, не зависящей от него.

Нынешний владелец меча обладает им временно, он - всего лишь один из длинной цепочки людей, владевших этим предметом, который станет достоянием его потомков. Таким образом, меч осуществляет преемственность поколений и связь между героями, но он же может послужить и причиной трагедии. Но не только меч мог влиять на человека, которому он принадлежал, герой также передавал часть собственных качеств мечу. Вот почему из всех даров, которыми удачливый конунг мог одарить своих соратников, делясь с ними собственной силой, отвагой, везением, самым лучшим являлся меч. Закономерно, что он вызывал наибольший страх, ведь любой человек с мечом в руке олицетворял собой силу и власть.

Изображение каролингского меча из штутгартской псалтыри, ок. 830 года.

С другой же стороны, чужой меч воспринимался как нечто опасное, к чему не стоит даже прикасаться, дабы не накликать беду. Интересно, что пришедшее в Северную Европу христианство даже не пыталось бороться с этим совершенно языческим обожествлением оружия. Напротив, оно использовало его в своих целях: разрешив приносить на нем клятвы в судебных поединках, священники приравняли его к Евангелию. Очень нескоро второе смогло вытеснить первое. Как и положено легендарному наследству, мечи викингов имели имена, часто столь же резкие и выразительные, сколь вычурны были их эфесы. Например, Gramr (Неистовый), Grísíдa (Серые бока), Gunnlogi (Пламя битвы), Fotbitr (Пожиратель ступней), Leggbir (Пожиратель ног), Skrofnung (Укус), Nadr (Гадюка) и Naegling (Пронзающий).

Император Священной римской империи, король Германии, король Италии (с 973 года) Оттон II Рыжий с мечом каролингского типа

Меч для викинга был больше, чем просто оружие, клинок берегли и передавали по наследству, на нем произносили клятвы и его именем проклинали врагов, жених и невеста обменивались мечами на свадьбе, мечом конунг одаривал удачливого и успешного воина, совершившего подвиг на поле брани, передавая ему частицу собственной силы, славы и везения. Потерять меч было величайшим позором, равным по значению трусости. Меч был вместилищем духа воина, его силы и его вторым я. После смерти владельца его меч, следовал за усопшим воином в могилу. Таким образом, мы можем говорить о сложившемся в эпоху викингов скандинавском культе меча.

"Паучий шлем"⁠ ⁠

Одно из самых причудливых боевых наголовий, когда-либо созданных. Кавалерийский "Spider Helmet", 1650–1700 год.

Шлем получил свое название от расположения узких стержней-прутьев, шарнирно закрепленных вокруг края куполообразной чаши, напоминающих конечности паука. Висячие прутья окружали голову и служили защитой от режущих ударов мечей. Когда прутья не использовались, они складывались и их концы вставлялись под подпружиненный диск на вершине. Поворот винта в передней части высвобождал пружину, в результате чего "паучьи лапы" опускались вниз.

Конкретно этот экземпляр весит 2 кг 152 грамма. Самая длинная "лапка" достигает 20 см в длину.

Траурное кольцо. Memento Mori⁠ ⁠

В 16-17 веке были популярны траурные кольца (Mourning ring), которые носили в память о тех, кто умер. На них часто наносили имя и дату смерти человека, иногда образ или девиз. Их изготовление оплачивалось умершим или его наследниками, вносилось в завещание.

Очень часто кольца содержали прядь волос покойного (внутри, если они были полые, или под кристаллом).

Это золотое эмалированное траурное кольцо изготовлено в память о смерти Samuel Nicholets из Hertfordshire, умершего 17 июля 1661 года. Снаружи кольцо покрыто черно-белой эмалью с черепами и двумя гербами, один из которых (герб), принадлежал умершему. Кольцо полое - и через эмаль видна прядь волос. Надпись внутри кольца: "Samuel Nicholets умер 17 июля 1661 Христос - моя доля.”

Первые русские студенты за границей⁠ ⁠

В начале XVII столетия, русский верхний слой, боярство и знать, уже не глядел волком на иностранца. Тяжеловесное, расшитое золотом, укутанное мехами и высокошапчатое боярство, хотя по прежнему относилось несколько иронически к иностранным послам, облеченным в легкий атлас и шелк с лентами, с обтянутыми икрами и в башмаках на манер бабьих, но все-таки это спесивое боярство уже чувствовало, что «немец» куда далеко обогнал его относительно образования, развития промышленности и торговли.

Сама история подготовила и развила этот новый взгляд на иностранцев в русском более образованном слое. Византия уже давно проникла в Россию в книгах, и в иконописи, и в религии; Софья Палеолог уже в конце XV столетия привезла с собою многих иностранцев; в самой Москве, в Яузской слободе, на виду всего православного народа, шумела целая колония немцев, занимавшихся разными хитрыми художествами и живших до того достаточно, что жены их не ходили иначе, как в шелках и бархатах.

Бояре, ходившие «в послех» к иностранным государям, рассказывали чудеса о благолепии и диковинах посещенных ими стран и городов.

В войске русском служили на ряду с другими немцы, поляки, литовские казаки, шотландцы, датчане, шведы и греки.

Свои "идеи просвещения" Годунов простер до того, что хотел даже основать университеты, но эта мысль не пришла в исполнение. Зато исполнилось другое дело, не менее новое и смелое для той эпохи, — это посылка молодых людей в иностранные земли «для науки разных языков и грамот».

Молодые люди, в числе 18 человек, были посланы в разные страны — во Францию, Любек и Англию в 1601-1602 годах.

О посланных во Францию неизвестно ничего — пропали ли они или воротились? — вероятнее, что пропали.

Посланные в Любек в царствование Бориса Годунова не возвратились; об них вспомнили только при Василии Шуйском и спросили любекских бургомистров и ратманов.

Бургомистры и ратманы Любека ответили царю в ноябре 1606 года:

«Чиним ведомо вашему царскому величеству, что прежней царь и великий государь Борис Федорович блаженные памяти, как третево году были послы наши на Москве, и как отпущены с Москвы, и едучи к Новугороду, прислано к нам русских пятеро робят, чтоб наши послы тех робят взяли в Любку (Любек) учити языку и грамоте немецкой, и поити, и кормити, и одежду на них класти; и мы тех робят давали учити, и поили, и кормили, и чинили им по нашему возможенью все добро; а они не послушливы, и поученья не слушали, и ныне двое робят от нас побежали, неведомо за што. Бьем челом, штоб ваше величество пожаловали отписали о достальных трех робятах, ещо ли нам их у себя держати, или их к себе велите прислать».

Неизвестно, присланы ли молодые люди из Любека обратно.

О посланных в Англию молодых боярских детях мы имеем из разных источников более сведений.

В июне 1600 года «имянитый английской гость Иван Ульянов» (так переделали русские имя Джона Мерика, члена английской фактории в Москве) свез через Архангельск из России за море двоих иностранцев: «Францовского немчина Жана Паркета, лет в 18, да Англиченина Ульяна Колера, лет в 15, робята молоди, а на Москве учились русскому языку».

Через два года тому же «верному человечку» Ивану Ульянову были поручены и четверо русских боярских детей: «Микифор Олферьев сын Григорьев, да Софон Михайлов сын Кожухов, да Казарин Давыдов, да Фетька Костомаров для отвоза в аглинскую землю для науки латынскому и аглинскому и иных разных немецких государств языков и грамоте».

30-го июля, 1602 года, отплыли из Архангельска русские юноши «в Лундун» просвещаться и обучаться наукам, напутствуемые строгими наказами родителей не прельщаться заморщиною, не забывать родины и прилежно учиться.

По свидетельству «Московской хроники» Мартина Бера, молодые люди скоро выучились всему, что им было наказано, но возвращаться в Россию и не думали. Верно они научились многому такому, чего не имели в виду в Москве, посылая их на чужбину.

Так или иначе, но проходит установленное время для их пребывания заграницей, а их нет, как нет; проходит шесть и, наконец, десять лет, а наших молодых ученых и след простыл.

Борис Годунов так и умер, не дождавшись своих молодых специалистов; поцарствовал два месяца сын его Федор; блеснул, как метеор, отважный самозванец, посидел на престоле Василий Шуйский, сунул нос королевич Владислав, и наконец взошел на царство Михаил Феодорович Романов.

О молодых людях, посланных за море, и забыли среди внутренних смут и неурядиц.

Когда все успокоилось и пришло кое-как в порядок, посольский приказ вспомнил, наконец, и о юношах, отосланных в Англию, где в этот период тоже переменилась царствующая особа — вместо Елизаветы был королем Иаков, сын Марии Стюарт.

Новый государь, Михаил Феодорович, уже через четыре месяца после своего воцарения, 30-го июня 7121 (1613) года, послал дворянина и наместника шацкого Алексея Ивановича Зюзина да дьяка Алексея Витовтова «для своего государева и земского дела итти к английскому королю Якубу в послех (послах)».

В наказе, данном этим послам, были вспомянуты, наконец, и молодые люди, посланные десять слишком лет назад в Англию в науку, но не торопившиеся воротиться из "поганой земли", где даже ни «службы велелепной, ни проповеди красной узрети и услышати не можно».

Послам велено было, так или иначе, воротить этих эмигрантов.

Приводим любопытные места из этого наказа, касающиеся первых русских студентов, посланных заграницу — это прекрасный образец наших старинных дипломатических переговоров.

«Да память Алексею Ивановичу да дьяку Алексею: в прошлом (имеется ввиду не предыдущий год, а 10 лет назад) 7111 году при царе и великом князе Борисе Федоровиче всеа Русии посланы из московского государства в аглинскую землю для науки латынскому и английскому и иных разных немецких государств языков и грамоте Гришка (Микифор?) Олферьев сын Григорьев с товарищи пять человек».

Из этих строк мы видим, что за давностью лет русские забыли даже имена посланных молодых людей и Никифора Григорьева называют Гришкой, а также перепутывают и число их — говорится о пяти, тогда как послано в Англию было четверо.

В посольском наказе, далее, было приказано установить и причины их неприезда.

«А позадавнели (Задержались. Шикарно правда?) они в аглинском государстве потому, что Московском государстве по грехом от злых людей была смута и нестроенье; а ныне по милости Божией, и великого государа нашего царского величества доброопасным (!) премудрым разумом и счастьем, и милостивым призреньем ко всем его царского величества подданным, московское государство строитца и вся добрая деетца. И они королевсково величества думные люди тех царского величества подданных, которые в аглинском государстве жили для науки, отдали-б всех ему, ц. в. послу, Алексею Ивановичу, да дьяку Алексею Витовтову, а они их возьмут с собою и поставят пред царским величеством. Да как королевские думные люди Гришу (?) Олферьева с товарыщи им дадут, и Алексею Ивановичу, да дьяку Алексею взяти их к себе и велети им у себя быти и взяти их с собою к государю, к Москве».

Это приказывалось на случай благоприятного исхода переговоров о беглецах, но русские думные люди предусмотрели и затруднения.

«А будет, королевские думные люди тех государевых людей Гриши Олферьева с товарыщи отдати не похотят и скажут про которого, что умер, или сам, своею охотою поехал куды для науки з гостьми в которые дальные государства, и того им неведомо, есть он жив или нет, а хотя и жив, и его ждати долго».

На такие отговорки нашим послам велено было отвечать следующее:

«И Алексею Ивановичу да дьяку Алексею говорити: чтоб они дали им тех, которые ныне здеся в аглинской земле. А будет которово судом Божиим не стало — и в том воля Божья; а которые в отъезде в дальнем государстве, и им (послам) для царского величества промышляти о том; в то государство, где которой послан, отписати, чтоб его оттоле вскоре взяти, и всех их сыскав, которые живы, им (послам) отдати».

Но, как видно, все старания и убеждения русского посольства не привели ни к чему на этот раз: русских эмигрантов англичане не выдали, и Алексей Иванов Зюзин вернулся в Москву без молодых ученых.

Но дело об английских студентах на этом не кончилось: русскому государю слишком была чувствительна, обидна и даже непонятна такая потеря своих подданных. Бедные специалистами государство, не могло скоро примириться с такой утратой.

Попытка воротить их повторилась через восемь лет после посольства Алексея Зюзина. Дворянин Волынской и дьяк Марко Поздеев, посланные в Англию, снова усиленно просили о выдаче молодых людей (теперь ставших уже взрослыми и солидными людьми) и наводили о них справки, но вернуть их и на этот раз не удалось, а по наведенным справкам оказалось:

«Подлинно ведомо, что те дети боярские Никифор Олферьев сын Григорьев, да Софонко Кожухов с товарищи четыре человека в аглинской земле задержаны неволею, а Никифорко Олферьев и веры нашея православные отступил и, несведомо по какой прелести, в попы стал или буде над ним учинили то неволею. ».

Так на этом «учинили неволею» и кончили свои тщетные попытки воротить молодых людей из-за моря.

Предположение о «невольной» их задержке русским представлялось всего более вероятным, тогда как факт поступления Никифора Алферьева Григорьева в англиканские пасторы свидетельствует, что если не все, то некоторые, действительно учились в Англии, а, получив образование, не захотели возвращаться на родину..

Из всех, посланных в Борисово время молодых людей за границу, вернулся только один, как глухо говорят некоторые источники, да и то неизвестно — который. По Мартину Беру — это некто, именем Димитрий, данный шведским королем в переводчики генералу П. Делагарди, а другие рассеялись по Европе.

Вот каков результат первой попытки послать русских юношей за границу для обучения наукам, судьба этих первых русских студентов.

Текст воспроизведен по изданию: Первые русские студенты за границей // Исторический вестник, № 7. 1881

Злободневный доспех⁠ ⁠

С III века до н. э. до начала XIV века н. э., кольчуга, была преобладающим и наиболее эффективным типом доспеха, известным в Европе. Начиная примерно с середины XV века, кольчуга использовалась в сочетании с полной пластинчатой броней для заполнения промежутков между пластинами.

Вес этой кольчужной маски и горжета - 1502,5 г

Питание в средневековой Европе. Гастрономия и "пряное безумие"⁠ ⁠

В начале XIII в. папа Иннокентий III в своей обличительной речи "О мирской суете" ("De contemptu mundi") не пощадил грех чревоугодия и новые формы обжорства, плоды безумных человеческих страстей. Недостаточно уже вина, пива, сидра: "производятся новые эмульсии, новые сиропы"; недостаточно вкусной еды, которая приходит к нам с деревьев, с земли, с моря, с неба: "все требуют, все покупают пряности и ароматы".

На самом деле речь не идет о нововведении в полном смысле этого слова. Обильное употребление специй было с давних пор распространено в европейской кухне (изысканной, разумеется): уже в IX–X вв. наблюдается значительный приток специй на западные рынки, в Италию и Францию, и документы показывают растущий интерес к таким продуктам, как имбирь, корица, галанга, гвоздика, которыми римская кухня пользовалась мало или вовсе не пользовалась, ограничиваясь почти исключительно перцем (о чем свидетельствует поваренная книга Апиция). Другие пряности сперва появляются в трактатах по диететике в основном как целебные средства: так, в VI в. Анфим в своем послании "Наставления о пище" предписывает употребление имбиря, неизвестного Апицию. Из медицинской сферы специи мало-помалу переходят в сферу гастрономическую - такой переход обнаруживается часто, так происходит со многими продуктами.

Когда в XI в. походы и завоевания крестоносцев делают контакты с Востоком более тесными, приток специй становится еще обильнее и находит благоприятную почву для распространения в Европе, которая уже начинает жаждать новых ароматов и вкусов. Особенно повезло венецианским купцам, которые долго заправляли этой сферой торговли.

Кулинарные книги XIII–XIV вв. представляют собой первую письменную кодификацию как этой, так и других гастрономических программ. Так чем же все-таки вызвано пристрастие к пряностям?

Чтобы ответить на этот вопрос, следует вначале, опровергнуть ложное представление, которому повсеместно верят, хотя ученые с фактами в руках доказали его полную несостоятельность. Имеется в виду представление о том, что широкое употребление специй (или злоупотребление, согласно этим поспешным и кичливым суждениям) было вызвано необходимостью скрыть, замаскировать, "закамуфлировать" специфический привкус продуктов (в особенности мяса, с которым преимущественно и ассоциируются пряности), слишком часто плохо сохранившихся, если не вконец испорченных. До сих пор еще считается, будто специи служили для хранения мяса - но и то и другое представление ни на чем не основаны. Во-первых, богатые люди (а речь идет о них и только о них, коль скоро дело касается таких экзотических и дорогостоящих продуктов, как пряности) потребляли свежайшее мясо, по возможности дичь, убитую в тот же день (вспомним, как Карлу Великому ежедневно готовили жаркое из дичи на вертеле), или мясо, купленное на рынке, но также очень свежее, поскольку тогда скот забивали ежедневно, по требованию клиентов: животных пригоняли в город живыми.

То же самое касалось рыбы - ее либо ловили в реках, либо покупали на рынке; некоторые разновидности, например угри или миноги (они пользовались наибольшим спросом), доставлялись живыми от места, где их вылавливали, к месту продажи. К тому же в поваренных книгах ясно сказано, что специи следует добавлять после варки, "как можно позже", читаем мы в "Ménager de Paris" XIV в. Не выдерживает критики и утверждение о том, что с помощью специй продукты "консервировали": в ходу были другие способы продлить век мясу и рыбе. Этому служили техники соления (прежде всего), сушки, копчения. И специи тут были ни при чем, хотя бы потому, что потребление солонины было типичным прежде всего для питания бедняков, социального слоя, который специй не видел в глаза. Не то чтобы богачи совсем ничего не знали о мясе, обработанном для длительного хранения, но в общем и целом мы должны признать, что социальный слой потребителей специй в основном совпадает со слоем потребителей свежего мяса лучшего качества.

Другое объяснение снова уводит нас к диететическим представлениям того времени: все врачи признавали, что "теплота" специй благоприятствует перевариванию пищи, ее "варке" в желудке. Недаром их стали употреблять не только как приправу к еде, но и в форме конфет в конце трапезы, за столом или в собственной комнате, перед сном. Такие "комнатные пряности" должны были обязательно находиться рядом с постелью короля: в XIV в. в "Предписаниях" ("Ordinacions") Педро III Арагонского они перечисляются среди немногих действительно необходимых вещей (вода и вино для питья, свечи и факелы для света). Мы хорошо знаем, сколь многим обязаны разные гастрономические нововведения, начиная с тех же самых конфет, фармацевтической науке и практике; знаем также, что соображения здоровья играли важнейшую роль в выборе пищи. Однако верно и другое: как в прошлом, так и сегодня те, кто стремится к новизне (потреблению новых продуктов, экспериментам с новыми вкусами), любят тешить себя научными обоснованиями, отыскивать рациональную мотивацию, которая могла бы оправдать их прихоти.

"Попробуйте-ка, - пишет Дж. Ребора, - переварить причитающуюся вам часть бульона или соуса "на XII персон", в котором сварены [согласно рецепту из одной итальянской поваренной книги XIII в.] 26 граммов гвоздики, 3 мускатных ореха, перец, имбирь, корица и шафран; унции гвоздики хватит, чтобы приготовить сильное обезболивающее, а мускатный орех в чрезмерных количествах вызывает отравление". Трудно понять такие излишества, руководствуясь разумными соображениями, - их диктуют прихоти и фантазии. А еще необходимость выставлять роскошь напоказ: цена пряностей, недоступная для большинства, уже достаточная причина для того, чтобы они стали объектом вожделения. Почему мы хотим икры или копченой семги? Недаром в кулинарных книгах, адресованных городской буржуазии (например, в книгах, выпущенных в Тоскане в XIII–XIV вв.), предписывается еще более обильное употребление специй, чем в кулинарных книгах, бытующих в придворно-аристократической среде (при дворе Анжуйской династии в Неаполе или, еще раньше, во Франции).

Буржуа более, чем вельможа, испытывает необходимость в том, чтобы подчеркнуть свое богатство, показать всем, как высоко он поднялся по социальной лестнице. Кроме того, если бы речь не шла прежде всего о роскоши, был бы не вполне понятен смысл моральных обличений, которые то и дело звучат в XII и XIII вв.; вспомним инвективы папы Иннокентия. Употреблением пряностей в вине (pigmentorum respersa pulveribus) укорял клюнийских монахов Бернард Клервоский; Петр Достопочтенный в своих "Статутах" вовсе запретил его. Это не помешало использовать специи в фармакологии и медицине: в аптечном шкафу больницы в Клюни - предписывал "Устав" Ульриха - всегда должны присутствовать перец, корица, имбирь и другие "полезные корни". Так что нельзя недооценивать силы тогдашних медико-диететических убеждений; но не только в этом, даже не преимущественно в этом, кроются причины "бума" пряностей в европейской гастрономии XIII в.

Уже было указано на две социальные сферы (буржуазия/знать, город/двор), в которых на рубеже XIII в. появляются кулинарные книги. В обоих случаях ясно и недвусмысленно указывается, для кого они предназначены: "подай сеньору", "поднеси сеньору", читаем мы в придворных рецептариях, например, Анжуйской династии; тосканские книги, наоборот, предполагают небольшое общество "богатых" сотрапезников (такой эпитет обычно не прилагался к родовитой знати): "XX богатых и благородных господ", "XII богатых весельчаков" и так далее. И все же не они являются прямыми адресатами подобных произведений. Сборники рецептов, очевидно, обращены к профессионалам: поварам на службе у сеньора или "богача" либо содержателям таверн. К ним обращены рекомендации и советы: пирог с угрями "немного остуди, иначе богатые обожгут рты"; равиоли "делай в очень тонком тесте, иначе богатым не понравится". Им советуют не переварить нарезанную кусками миногу, "чтобы куски не развалились", и не слишком сильно ее солить, так как она от природы соленая.

Им предоставляется право по своей воле разнообразить вкусы и ингредиенты блюд, в зависимости от того, что предлагает рынок и что требуется в данную минуту. "Относительно вышесказанного, - читаем в одной итальянской книге XIV в., - умелый повар может решать по своему усмотрению, что-то изменять в блюдах или окрашивать их как ему вздумается". А вот немецкая поваренная книга: "По этому рецепту можно приготовить и другие продукты". Даже отсутствие указания на количество ингредиентов, характерное для многих европейских сборников рецептов, по-видимому, связано с тем, что они адресованы профессионалам: повара знают, что приготовление пищи - искусство сугубо творческое и экспериментальное и что установленные "дозы" нужны прежде всего дилетантам и начинающим. И не случайно, что те немногие справочники, в которых такие указания имеются, принадлежат - по крайней мере, в Италии - к "буржуазному" разделу подобной литературы. Может быть, причина в том, что "богатые весельчаки" пристально следили за биржей и предпочитали учитывать расходы. А может быть, в городе кулинарные книги находили более разнообразный и потенциально более широкий круг читателей, выходивший за рамки чисто профессионального, в который входили - читаем в новелле Джованни Серкамби - "такие мастера поваренного искусства, какие с помощью книг и собственного умения изобретают столь лакомые блюда, что их заведения дают большой доход и процветают".

Разумеется, то была кухня не на каждый день, а главное, кухня не для всех: качество ингредиентов (начиная с пряностей) и сложность приготовления отсылают нас, без всякого сомнения, к элитарной гастрономии. Но среди элиты описанная кухня становилась реальностью. "В этот день, - рассказывает Салимбене Пармский о визите короля Людовика IX в монастырь миноритов в Сансе, - мы сначала ели черешни и самый белый хлеб. Потом мы ели молодые бобы, сваренные в молоке, рыбу, раков, паштет из угрей, молочную рисовую кашу с миндалем и корицей, жареных угрей под великолепным соусом, и пироги, и творог, и фрукты по сезону, поданные как подобает и в большом изобилии". Это - строго постный обед, не слишком роскошный; но блюда более или менее такие же, какие мы находим в сборниках рецептов, начиная с "белого яства", "бланманже", блю́да, возможно, арабского происхождения, в состав которого входят только ингредиенты белого цвета (рис, миндальное молоко и т. д.).

Европейские поваренные книги предлагают многочисленнейшие его варианты, как скоромные (с куриной грудкой), так и постные (с рыбой или, как в данном случае, только с растительными ингредиентами). Несмотря на то, что каждый раз предлагаются разные ингредиенты (проанализировав 37 рецептов "бланманже", содержащихся в английских, французских, итальянских и каталонских поваренных книгах, Ж.-Л. Фландрен не нашел ни одного повторяющегося), можно все-таки сказать, что в этом случае, как и во многих других, речь идет об "интернациональном" блюде, входящем в то гастрономическое койне, какое европейская культура, похоже, выработала между XIII и XV вв. И то и другое представляется бесспорным: общие черты, повторяющиеся продукты и приправы, обмен между различными территориями и вклад каждого в общеевропейскую кухню, с одной стороны; с другой - местные особенности, региональные или национальные, которые наводят на мысль о ранней дифференциации кухонь разных стран: "разница во вкусах и способах приготовления - обильные свидетельства которой появляются с начала XVI в. в трактатах по диететике, в работах, посвященных еде, и в путевых заметках - возникла, не дожидаясь Возрождения и Реформации" (Фландрен). Сами современники это осознавали, как то показывают названия многих блюд: "бульон по-английски", "бульон по-немецки", "бланманже по-каталонски"…

Среди характерных блюд "новой" европейской кухни следует, конечно, назвать пироги, мода на которые широко распространилась во всех странах и практически не имеет аналогов в античной традиции. Особенно пироги с начинкой, крайне разнообразные по составу и носящие самые разные названия (pastello, pastero, enpanada, crosta, altocreas и т. д.), имели, по-видимому, необычайный успех: мясо, рыбу, сыр, яйца, зелень… все можно туда положить слоями, или кусочками, или однородной массой в виде паштета, а потом прикрыть корочкой из теста. Такую гастрономию определяет или, по меньшей мере, поощряет доступность печи, а значит, подобная кухня тяготеет к выходу за пределы дома; ее естественная среда - это главным образом город с его сетью пекарен, тех самых печей, в которых, согласно источникам (статутам, новеллам), горожане постоянно готовили себе пищу.

Было ли то элитарным новшеством, широко распространившимся в народной среде, или же народным изобретением, перешедшим в элитную гастрономию, но пироги стали в середине XIII в. характернейшей чертой европейской кухни - во всяком случае, городской. Даже во время голода 1246 г., когда хлеб пекли из льняного семени и "находили его очень вкусным", жители Пармы не пожелали отказываться от пирогов, правда готовили их почти без начинки, лишь с небольшим количеством трав и корешков, накладывая один на другой полупустые слои теста

Хватало и закусочных, и "поварен", где пироги (и другие блюда) можно было купить готовыми. "Обычно я не приглашаю гостей, - утверждает пизанский ремесленник в новелле Джованни Серкамби, - а если кто и явится ко мне на ужин, то я пошлю к повару за вареной курицей". Но тем самым вырисовывается некая спираль, объединяющая высокую кухню с кухней народной: блюда, предназначенные для знати или для богатой буржуазии, часто проходили через "фильтр" домашних поваров или городских трактирщиков и булочников, которые явно не принадлежали к высоким слоям общества; ежедневно происходил обмен опытом и знаниями, возможно, "при посредстве" поваренных книг, на которых мы останавливались. Одним словом, "кухня - не изобретение господствующих классов, а их потребность, которую удовлетворяет искусство народа" (Дж. Ребора); ничего удивительного в том, что "часть рецептов, предназначенных для знати и богатой буржуазии, сделалась всеобщим достоянием, возможно, в менее дорогостоящем варианте": например, кладется меньше специй или их заменяют душистыми травами, настоящими "пряностями бедняков", в изобилии растущими в каждом огороде.

Кажется, будто в том, что касается питания, homo sapiens выработал в течение веков удивительную способность физиологической приспособляемости, сообразуя свои потребности с имеющимися ресурсами, то обильными (например, в охотничий сезон), то скудными. Отсюда его способность есть много, даже чересчур, но также и довольствоваться малым (разумеется, до определенного предела). Эта черта, биологически присущая человеческому роду с тех пор, когда он жил, наряду с другими хищниками, за счет добычи, повлияла на особенности культуры.

В Позднее средневековье, с началом эпохи географических открытий, "горизонты" расширяются, появляются новые игроки: рис, гречиха, маис, картофель и т.д. Складываются современные нам политические нации и, соответственно, национальные кухни.

На этом я заканчиваю серию постов о питании и еде Средних веков в Европе, содержанием которой стали главы книги итальянского историка Массимо Монтанари (р. 1949) - историка-медиевиста, специалиста по истории питания, преподавателя Болонского университета и единственного в своем роде Университета гастрономических наук "Голод и изобилие. История питания в Европе".

Коринфский шлем⁠ ⁠

Реконструкция коринфского шлема от HellenicArmors (photo by Dimitrios Karvountzis)

Коринфский шлем стандартной формы Позднего Классического периода, является составной конструкцией. Купол шлема покрыт пятьсот двадцатью чередующимися бронзовыми и медными чешуями.

С каждой стороны шлема восемь концентрических рядов чешуй. Центр височной области с обеих сторон закрыт серебряным украшением с орнаментом популярного мотива этого периода.

Маска шлема изготовлены из латуни.

На шлеме закреплены два деревянных гребня, в виде змеи. Гребни установлены на бронзовых основаниях, является съемными.

Завершает декоративную часть - хвосты из конского волоса, укрепленные на гребнях льняными нитями.

Реконструкция основана на изображении шлема на Аттическом сосуде 5-го века до н.э.

Питание в средневековой Европе. Знать и простолюдины. Город и деревня⁠ ⁠

Хотя площади лесов и сокращались, они все же не исчезли совершенно, кое-где крупные массивы сохранялись многие века, иные существуют и поныне. Зато происходило вот что: повсеместно урезались права пользования лесами. По мере демографического роста и сокращения невозделанных земель все более яростной становилась борьба за использование этих последних; социальная напряженность возрастала, и все четче определялись привилегии, связанные с прерогативами власти: методами более или менее жесткими, с большей или меньшей исключительностью право пользования лесными ресурсами перешло к наиболее сильным социальным слоям, а более слабые оказались обделенными. В странах, где существовала сильная единоличная власть, таких как Франция или Англия, контроль за использованием лесов сосредоточился в руках короля и связанной с ним аристократии. В других краях лакомым куском завладели те, кто осуществлял власть на местах: владельцы замков, епископы, аббаты, города - там, где экономические и общественные условия способствовали их развитию.

Первые стычки из-за пользования лесными ресурсами происходили еще в VIII–IX вв. Монастыри подчиняли местных жителей своей власти, добиваясь контроля над этими пространствами, лишая доступа к ним сельские общины. В X–XI вв. на сцену в основном выступают светские сеньоры: в этот период складывается аристократическая олигархия, подчиняющая людей и земли своей власти, не только держащая под надзором администрацию и суд, но и присваивающая себе контроль над производственной деятельностью. Отношения с крестьянами становятся все более напряженными: сеньоры требуют больше, чем прежде, уже не только в частном порядке (как землевладельцы), но и взимая подати от имени властных структур. Даже церковное и монастырское имущество (люди, земли, скот, съестные припасы) подвергается насильственному разграблению.

В эти-то смутные времена сеньоры и присваивают себе права на пользование невозделанными землями. Повсюду множатся заказники, в которых деревенским жителям охотиться запрещено, - охота возводится в ранг привилегии: с тех самых пор браконьеры приравниваются к классовым врагам и преследуются с особой жестокостью. Выпас скота тоже строго регламентируется: право на траву и на желуди (то есть использование травы для выпаса овец и желудей для откармливания свиней) обставляется различными условиями и ограничивается; то же относится и к праву на сбор колосьев - прежде после сбора урожая на стерню можно было свободно выгонять скот. В XIII–XIV вв. подобные права "практически исчезли на большей части холмов и равнин Центральной и Северной Италии", как и в других европейских странах, в районах, наиболее пригодных для земледелия. Они сохранились (и надолго) в окраинных областях, но нигде уже не играли такой решающей роли, как в прежние времена. Города, которые кое-где в Европе, например в Центральной и Северной Италии, успешно оспаривали у земельной аристократии права на владение территорией, тоже приняли участие в этой всеобщей экспроприации, предоставив целые лесные массивы в исключительное пользование cives (горожан).

Крестьяне относились к этим событиям с вполне понятным неудовольствием. В пределах возможного они пытались противостоять переменам, как показывают судебные документы начиная с IX в.: бесконечная череда жалоб, тяжб, унижений. Иногда им удавалось защитить свои права, как-то договориться с сеньорами (так, некоторые сельские общины в Северной Италии в XII в. завоевали (или отвоевали) право на охоту на общественных землях). Но чаще эти права грубо и окончательно отбирались. Во всяком случае, права на пользование невозделанными землями очень долго, несмотря ни на что, пребывали в центре внимания крестьян. На них останавливается Вильям де Жумьеж, хронист XI в., рассказывая о крестьянском восстании, залившем кровью герцогство Нормандию в 996 г.: "Единственное внятное проявление самосознания, упомянутое хронистом, - ярко выраженное желание крестьян пользоваться по своему усмотрению лесами и водами". Восстание было подавлено с чрезвычайной жестокостью Раулем, графом Эвре, дядей герцога Ричарда II. Особую жесткость в защите привилегий знати мы находим в Англии, где король оставляет за собой право на "большую" охоту (олени и прочие крупные животные), а местные сеньоры довольствуются монополией на охоту малую. Имея в виду сложившуюся ситуацию, "легко представить себе, что популярность красочных легенд о таких героях, как Робин Гуд, отражает не только притягательность жизни, полной приключений, протекающей вдали от цивилизации, но и утопическую картину мира, в котором можно свободно пойти на охоту и добыть мяса". Доступ к природным ресурсам останется основным требованием крестьян и в последующие века: это проявится и в английском восстании 1381 г., и в 1521 г. в Германии.

Что касается модели питания знати, то все больше атмосфера застолья, привлекает внимание новой аристократической культуры. Еду предпочитают более изысканную, тщательно приготовленную, радующую вкусом, запахом, цветом. Не столько аппетит (обладание которым все же остается важнейшим свойством знатного человека), сколько способность выбирать, отличать хорошую еду от плохой станет знаком достойного вхождения в куртуазную жизнь. Граф-отшельник из "Тиранта Белого" (знаменитого романа Жоанота Мартореля) отказывается наконец от суровых лишений и возвращается к жизни дворянина, его подвергают различным испытаниям; вот одно из самых существенных: "…много блюд поставили перед ним на стол, и он, человек опытный и мудрый, ел только хорошую еду, а к другой не прикасался". Так же точно с большого золотого блюда, на котором были поданы сласти, он взял только засахаренные фрукты. Неудивительно, что в XIII в. в Европе появляются первые образцы поваренных книг, жанра, следы которого затерялись после позднеримского пособия, приписываемого Апицию (пост об Апиции). Это - самое явное и ощутимое проявление вновь проснувшегося интереса к еде как удовольствию.

Питание низших слоев с этого времени основывается преимущественно на продуктах растительного происхождения (зерновых и овощах), а потребление мяса (особенно дичи, особенно свежего мяса, но и мяса вообще) становится привилегией и все более воспринимается как status-symbol. Однако, в рационе питания европейских крестьян в XII–XIII вв. все еще остается достаточное количество мяса. Около 1130 г., адресуя Элоизе и ее монашенкам в Параклете письмо, полное советов по поводу того, как организовать материальную и духовную жизнь сестер, Пьер Абеляр объясняет, каким образом обязательное воздержание от мяса, столь яро пропагандируемое традиционным монашеством, может само по себе привести к греху чревоугодия: в самом деле, мясо - распространенный продукт, каждый может достать его без особых хлопот; это - гораздо более "обычная" еда, чем рыба, которой монахи привыкли его заменять; рыба "тем дороже, чем реже встречается по сравнению с мясом, так что беднякам и вовсе недоступна; к тому же она менее питательна"; одним словом, рыба - лакомство для изысканных вкусов и тугих кошельков.

Равновесие между численностью населения и количеством ресурсов остается хрупким, нестабильным; продолжающаяся раскорчевка лесов и аграрная колонизация, знак возрастающей и не находящей удовлетворения потребности в пище, - наилучшее тому доказательство. Но как следствие - накапливаются богатства, более широкие слои населения получают такие возможности потребления, даже роскоши, какие в предыдущие века доставались очень немногим. Около 1250 г. Европа достигает высшей точки этого расцвета, начавшегося примерно столетием раньше; расцвета частичного, социально ограниченного, но все-таки вполне ощутимого.

В 1255 г. святой Бонавентура может написать в своем трактате, что проблема голода осталась в прошлом, и порадоваться достатку, который выпал на долю его поколения. Разумеется, не стоит обобщать (какие-то три года спустя Матфей Парижский уверяет, что в Англии умерли от голода 15 тысяч человек), и все-таки оптимистические высказывания отражают социальный и культурный климат.

Город начинал играть главную роль в координации управления; он был осью, вокруг которой вращалась не только политическая, но и экономическая жизнь всего государства, местом, куда стекались сельскохозяйственные продукты и всяческие виды продовольствия; они скапливались на складах крупнейших собственников, но большей частью поступали на рынок. "Ты, что держишь под началом снабжение продовольствием, не минуешь городов, а окажешь предпочтение им, их вящему чревоугодию". Аграрный подъем IX–XI вв. сопровождался новым расцветом рыночной торговли, в основном локальной: деревни, замки, монастыри стали центрами возобновившегося обмена. Местные сеньоры не замедлили присвоить себе вновь появившиеся излишки. В некоторых районах, например в Италии и Фландрии, это явление приобрело ярко выраженный урбанистический характер, и "сеньорами" как раз стали города, вокруг которых вновь начала выстраиваться сельская экономика. Новая форма городского феодализма (город – «коллективный феодал») распространилась на прилегающую территорию, ресурсы которой стали оцениваться главным образом с точки зрения рынка и городского потребления.

Риккобальдо из Феррары в конце XIII в., описывает эпоху императора Фридриха II как время, когда "обычаи и нравы итальянцев отличались грубостью"; тогда "пища была скудная, и горожане ели свежее мясо всего трижды в неделю. В обед они варили мясо с овощами, а на ужин подавали то же мясо холодным". Обратим внимание прежде всего на количественный аспект: для горожанина XIII в. есть свежее мясо трижды в неделю - признак нищеты и скудости (а к этому "малому" количеству мяса следует прибавить, по крайней мере, ветчину). Не так уж это и мало, но Риккобальдо (и горожанам, его современникам) такое количество не кажется достаточным.

Даже крестьяне - те из них, кто, воспользовавшись возможностями, какие предоставляет особо динамичная фаза развития экономики, сумел разжиться землей и деньгами, - стремятся питаться лучше, сравняться в образе жизни с сеньорами и горожанами. В Германии XIII в. старый крестьянин Хельмбрехт (герой одноименной повести в стихах Вернера Садовника) советует сыну придерживаться "подобающего ему" мучного рациона, утверждая, что мясо и рыба предназначены для господ: "Ты должен жить тем, чем живу я, тем, что твоя мать тебе дает. Пей воду, дорогой мой сын, вместо того чтобы красть деньги на вино… Неделя за неделей твоя мать варит тебе пре красную пшенную кашу: ею ты должен наедаться досыта, а не отдавать за гуся краденого скакуна… Лучше, сын, смешивать просо с овсом, чем есть рыбу, покрыв себя позором". Но сын не согласен: "Сам пей воду, отец мой, а я хочу пить вино; сам ешь свою кашу, а я хочу жареной курицы".

Законодательное вмешательство городских властей (единичные предписания, официальные статуты) распространяется на все этапы производственного процесса: производится надзор над полями, выносятся распоряжения, направленные на повышение плодородия почв; контролируется крестьянский труд, кропотливо расписанный по месяцам и дням; контролируются процессы переработки продуктов, разрабатываются некие нормативы, прежде всего для мельниц и печей; рынок контролируется за счет варьирования таможенных пошлин - они понижаются или повышаются в зависимости от намерения поощрить импорт или экспорт. Подробно расписываются полевые работы: сколько раз и в какое время пахать поле; каким количеством навоза удобрить поле; какие культуры возделывать (особое внимание уделяется пшенице, поскольку горожане не хотят другого зерна). Меняется взгляд на крестьянина, он уже не только подневольный человек, объект угнетения (таким его понимала традиционная знать), но и человек трудящийся, способный больше производить и больше зарабатывать: взгляд на вещи через призму выгоды - новый аспект европейской культуры, утверждаются с XI–XII вв. в "буржуазных" слоях.

Например, знаменательно, что Паганино Бонафеде, болонский землевладелец и агроном XIV в., останавливается только на выращивании пшеницы, опуская такие культуры, как просо и сорго, поскольку "чуть ли не каждый знает, когда их следует сеять". Фуражное зерно (так именовались в Италии второстепенные злаки) способен возделывать каждый, а вот пшеницу - нет, возделыванию пшеницы людей надо учить. Точно так же все внимание сосредоточено на пшенице и в английских трактатах XIII–XIV вв., в частности в известном труде Уолтера из Хенли: в них не столь явно защищаются интересы городов, но отчетливо видна ориентация на денежную экономику и рынок.

Именно в этом контексте мы должны оценивать феномен нового обращения к пшенице, характерный для сельского хозяйства Европы и проявившийся более или менее отчетливо в разных ее частях в XII–XIII вв. Пшеница стала самой важной зерновой культурой как для городских жителей, так и для владельцев земельных угодий; притом деревенские жители продолжали питаться "фуражом". Но в хлеб горожан тоже проникают второстепенные зерновые (а также бобовые и каштаны). Приведем один пример из множества - Болонское уложение 1288 г. различает три основных типа муки: чистая пшеничная (за ее помол берут налог в 4 денария за корзину), "смешанная" (2 денария) и мука из бобов и пшеницы (ее, очевидно, считали смесью высокого качества, поскольку за помол платили по 3 денария). Понятно, что это касалось только низших слоев городского населения, да и то не всегда: от пшеницы и от белого хлеба, которые сделались чем-то вроде status-symbol в городском режиме питания и образе жизни, отказывались лишь по необходимости.

Для городских слоев голодные времена означали carum tempus, "времена дороговизны", и эта зависимость от рынка, которая обычно гарантировала более высокий и разнообразный уровень потребления, чем в деревнях, в трудные моменты делала положение горожан более опасным по сравнению с крестьянами, предоставленными самим себе, но непосредственно связанными со средствами производства. Достаточно примеров, когда вследствие крайней скудости припасов становится трудно удовлетворить нужды бедняков - и тогда привилегиям наступает конец, городские ворота закрываются, и не только деревенские жители не могут попасть внутрь, но и городскую бедноту выгоняют вон. "Однажды в Генуе была страшная дороговизна, и скопилось в ней множество бездельников, более чем в какой-либо другой земле", тогда власти снарядили корабли и пустили по улицам глашатаев, которые кричали, "пусть, мол, бедняки отправятся на берег, там будут раздавать казенный хлеб"; огромная толпа скопилась на пристани, не только городские бедняки, но и чужие "бездельники". Представители коммуны сделали вид, будто хотят разделить их: пусть горожане взойдут на один корабль, а чужаки - на другой. Все поднялись на борт. И тут же весла были спущены на воду, и всех бедняков (настоящих и мнимых) отвезли на Сардинию. "И там их оставили, как и следовало поступить, и в Генуе кончилась дороговизна".

В последующие века не будет недостатка в аналогичных примерах, описанных в хрониках и предписанных законом, - примерах "буржуазной жестокости".