Бесплатный фрагмент - Вкус боли

Перед Вами, читатель, жёстко-хлёсткая, натуралистическая экспрессия современности в миниатюрах; демонстрация нашего мира таким, каков он есть. Это кич с применением гротеска, экстравагантности, аллегорий и прочих крикливых и шутовских штучек, исходя из того, что вся наша жизнь — цирковой балаган по сути, в котором взрослые-актёры и есть самые настоящие дети.

Сочинение, написано в постсоветский, почти 30-летний период и состоит из двух томов. Первый том издан ранее и состоит из одного основного раздела с одноимённым названием. Это второй том сочинения и в нём три разных раздела.

В раздел «Зоохория» включены стихи о небе, земле и воде; об очеловеченных животных, птицах, насекомых и растениях, через состояние или поведение которых раскрывается воздействие на них мира людей.

Раздел «Политфенька» включает в себя особенности жизни разных социальных групп людей в перестроечные 90-е годы прошлого столетия, а также некоторые советы и рекомендации автора по сохранению человеческого облика в любых условиях.

Стихомассаж «Русская парилка» раскрывает читателю людскую интимную правду, такую же жгуче-откровенную, как сама русская парилка.

Между блоками стихов вставлены афоризмы, которые существуют отдельно и, напрямую, с текстом стихов под ними не связаны.

Не воспринимайте эти стихи лично-адресно. Это общий пейзаж без каких-либо задних мыслей.

Книга содержит множество ярких, экстравагантных авторских иллюстраций, отражающих суть написанного. Ведь читать и смотреть значительно интереснее, чем просто читать.

Есть место на Земле, где я один среди лесов и солнечной погоды рисую лучшую из всех своих картин в любой день жизни и в любое время года

Где по берегу колода — там и окуня ищи

Вся правда — в дереве без листьев,

когда весной обнажено,

оно готовится под птицей

надеть зелёное ярмо.

Затем под солнцем превратиться

в сухое, ржавое пятно.

И снова обнажённой правды

Оранжевое облако небо украшает;

оранжевое облако вечер веселИт!

с оранжевым-то облаком

Но вот оно исчезло

и больше не бОдрит…

расчесать на коже дня —

жизнь дачная моя!

Волдыри краснее вишни

и распухшая нога —

это праздник — быть на пире

Он родился на мгновенье

в этой жизни суетной.

Пусть напьётся и подохнет

в луже крови под собой!

Птица тревожно на меня смотрела

и навсегда из гнезда улетела.

Из пяти яиц малахитово-призрачный глаз

превратился в соломенно-мёртвый экстаз.

Лучшее бывает лишь раз

и всегда без прикрас.

В скорлупе морозное забвенье.

Древесных тел уродливые пальцы

через зрачок в голубизне

всё что-то шарятся при мне.

Земля в разломанном стекле

стволы собою окружает

и зелень свежая взрастает

в моей натруженной ноге

из полутьмы, из полусмерти —

источник жизни, он же — смерти.

В июле сняться сны о серебристом снеге,

блистающем на золотом закате.

А в январе — цветущие сады

в обильных грозовых раскатах.

Какие дивные контрасты

приносит мне день ото дня

загадочная умозрительность моя.

Самолеты летают в небе

ажно частные, иногда.

Наползают машины тучей

на телесного, на меня.

Корабли, поезда и лодки

наполняют леса и поля.

Даже речки уже не видно:

всюду одна земля —

Покорять мы ее не будем:

овладели уже давно.

Только надо ли так трудиться,

чтобы все превращать в дерьмо?

«Именно потому, что я люблю ядро,

я иногда разбиваю скорлупу»

Я не крещён попами в церкви;

я не хочу быть на кровИ

и мне дороже райской смерти

распятье утренней зари.

Её иконами увенчан

мой светлый дом до темноты,

а в затемнённости светлеет

икона мраморной луны.

Я признаю лишь крест стихии;

высокий шаг живой судьбы.

Мой путь собою вдохновляет

горящее ядро Земли!

Дождь степом выбивает детство на стекле

и отражает дни его в гудке

стремительно идущего экспресса.

И груши грудь топорщится в листве,

и ветви краснощёких яблонь

с волненьем тянутся ко мне,

сидящему устало в кресле.

Купаюсь в изумрудных волнах леса.

Вокруг неслыханная тишина.

Шумиха городов осталась где-то

К чему тот дальний мир,

ждёт молча своего конца.

снегом сыплет на меня.

бликом линз зажглись глаза.

Жизнь вышла из угла.

Мы рождены в прекрасных позах.

Нелепо ёжиться в морозах!

Во всём господствует сезонность,

а я люблю тепло рассвета.

Мне мама снова шьёт карманы,

куда я прячу своё лето.

В один карман набью букашек,

в другой — цветных камней из речки,

а в маленький карман рубашки

воткну лесных цветов букетик.

Возьму свисток, надую губы

и холод лопнет от натуги!

Земля умоется ручьями

и мы чуть-чуть добрее станем.

в деревьях клочья вьёт,

спешит в безудержное лето.

Её широкий воздух размахнёт

в дорожных лужах и в безветрие.

И хрупкий стебель

сквозь асфальтовый вердикт

встаёт над миром, как столетие.

Как надоела спешная жизнь:

стрессы, заботы и бремя.

Сдохнуть пора бы —

так тоже нельзя.

Это отдельная тема.

Что же придумать,

жизнь свою спозаранку?

Лежу лицом в седые облака,

гляжу в бездонность бытия,

А на Земле — дешёвый мир,

Не призрачный, а явный пир,

Как иногда устало ползает пчела

в безвыходной прозрачности стекла,

так постоянно не хватает нам

воздушности открытого пространства.

Ведь мы, в отличье от пчелы,

живём бескрайностью души.

Ни на что не надеюсь.

И судьбу свою мирно

Где она мне поможет;

Так вот, дни коротаем

у жизни в плену.

Ничего нам не надо

сверх того, что уж есть.

Лишь бы солнце сияло

да немного поесть.

И отправиться дальше

да на быстрые рЕки,

где рыбАлит душа.

Вот и все мое кредо.

Я устал от людей.

Нету большего счастья,

чем крылИть лебедей.

для духового мира полезно.

поднимись над землей

хоть в три жезла!

Посмотри на поляны добрых идей

с высоты певчей маленькой птички

и увидишь тогда

Мир светлее, добрей.

Это путь обновленья

и ухода от серой морали.

Это виденье бога в таких небесах,

где раньше его не видали!

Ночная тишь бродила возле крыш

домов, построенных руками

отцов, которые не знали,

что будет дальше с сыновьями,

рождёнными в закатный век истории кривой,

которую они собою продолжали

на генном уровне с залатанной дырой.

На малахитовом клочке земли,

под перламутром высоты

моя душа в себя влюбляет

твои незримые пути.

Чёрные собаки лают в сизой мгле,

думают при этом только о себе.

Морда в морду смотрит через щели глаз

и дуга рефлексов брызжет пеной в нас.

Мне голубь вдруг в лицо ударил!

Что за ошибочный полёт?

А может он мою судьбу исправил

и по-другому выразить не мог?

Заметив мимику сомнений

в закрытом стёклами лице,

решился стать стрелой порыва

в затасканном апрельском дне?

Как будто бы заслон ошибке

поставил кровью на крыле.

Между снегом и дождём

стоит тополь дураком:

твердь пробил своим стволом

в месте чуждом и пустом.

И теперь скрипит гнездом

Я предпочту всем городам на свете

спокойную лесную благодать

и ей, как женщине в постели,

готов весь дух мужской отдать.

Зеркальным утром снова встать;

встать на колени перед думой:

взойдёт ли лист из-под земли,

Но знать об этом смогут раньше

трескучие и бойкие дрозды,

а я увижу лишь кусты,

в которые войдут листы —

что так мне непонятны,

Кисти рябины согнули куст

грузом красных, спелых ягод,

а где-то рядом бродит хруст

но мир не сладок.

Да, лес на миг укрыл меня

от липких щупалец людишек,

но ягода его горька

и он меня почти не слышит.

Я возвышаюсь горбылём

на стоге скошенного сена.

Закрыл глаза и вижу в нём

грибы родительского среза.

На затылке у меня

бродит медная пчела —

заблудилася в разломах

и упала ненароком

в волосистые леса.

Я руками не махался —

продолжал свой жизни путь.

А попутчица познала

вероятной смерти круг.

Я надышаться не могу покоем сна.

В нём торжествует моё собственное Я.

И мир фантазий в тему дня,

и строчки моего стиха,

в которых льётся жизнь моя,

как быстротечная река.

Я знаю, как растут деревья

сквозь хрипы сонные листвы.

И если жизнь надоела —

ты вечности у них проси.

Стволы парят кисейным прахом

истлевших тел земной коры

и видят мир души и света

поверх разумной головы.

как гроздья винограда,

в туманном облаке созвездия цветов

даруют запахи невидимого рая,

надеждой наполняя жизнь вновь.

Рождённые из глиняного ада,

останков брошенных веков,

цвести весной не забывая,

вселяют ароматы в кровь.

Невесты на выданье, в белом

изяществом красят рассвет,

как мраморно-светлые стелы,

кричат: «Не забудьте нас, нет!».

Как белые церкви в нагретом

сердечным поверьем дыму;

как чайки, поднявшись на крылья,

на том, на лесном берегу.

Жизнь мотылька в заснеженной пыли,

как результат вселенского прогресса,

заслуживает больше похвалы,

чем ядовитые дымы и кровохарканье души

в плену безжалостного стресса.

Весенней порой крылом наделённые

поют даже ночью любовь инстинктивную.

Бисерно-чёрными глазками хлопают,

клювами как-то растерянно щёлкают.

Бархат травы вожделенной нарвут,

ворохом гнёзда по лесу навьют —

лес ведь для живности всякой — приют.

В нём лишь людишки чинят беспредел —

рубят, строгают, сжигают без мер.

А в завершенье — уложат себя

в гроб с ещё свежей сосны-янтаря.

Все наши пакости земные

природа робко прикрывает.

Ей это видеть больно, стыдно —

она дождём всю пыль смывает.

Но снова закопчёны зори

и надо б в чём-то усомниться,

а деньги сами в руки лезут

и ими вся страна гордится.

Забыто, что мы и откуда;

из грязи в князи путь короток.

Весной деревья женщин чище,

бросая цвет на грязь помоек.

Вкушаю ягоду фантазий

на тему завтрашнего дня.

С высоких стеблей и в пупЫрках

она тревожится в меня.

Огнём зарделась на закате

теплом согретая роса

и в рот ложится горделиво

Коренья сочные травы

жуют корявые стволы,

а под стволами создан дом

Иду за солнечным лучом

и в светотень кладу шаги.

А по краям растут пучком

большие белые грибы.

Я продираюсь сквозь запрет

кустарников, цветов и мхов

что обратных нет

из царства юных снов.

и очертания стволов;

наивной шалости обман

на сказочном болоте грёз

которые в себе творил.

Пробираюсь сквозь болото,

втыкая ноги в густую жижу.

Как похоже оно на то,

что каждодневно перед собою вижу.

свет озёр, радуга дождей,

холод звёзд, чернота ночей —

И в ней поступь моя —

Как хорошо работать на земле,

которая принадлежит тебе;

обнять руками чёрный бархат,

разглаженный в гряде,

и чувствовать волну змеистого ствола

в кусках живого янтаря.

Как чёрный жемчуг,

ирга в лазурной синеве

ещё не скошенный,

ветрами снежными во мгле.

Склонились кисти над дорогою

в надежде собранными быть,

но в их судьбе уже помечено

морозом сломленными стыть.

Ну а пока ирга раскинулась

и пряным запахом надвинулась

на летний дождик грозовой.

Поля раскинулись широко,

а вкруг их золотых стогов

стоят леса, как занавес высокий —

за ним живёт страна грибов.

Я собираю их в корзину;

плодовых тел не перечесть.

Как хорошо под рюмку водки

солёный рыжик с хрустом съесть;

супец наваристый из белых;

жарёху в масле из маслят.

И надобно любить природу

Урок познанья солнца в травах;

грибных лучей над головой

позволит лучше разобраться

им в этой жизни суетнОй.

Я ощущаю себя сквозь леса,

приподнимаясь над ними в небо.

Сам для себя отыскиваю чудеса,

Осенний лист кружит свой вальс;

прощальный, перед смертью.

И изумрудные сердца

под златом быстро меркнут.

Земля готовится познать

морозных рук мученье

и защищает свою стать

Тревогой солнце в октябре

наполнено до края.

Ведь скоро быть кругом Зиме

до следующего мая.

Разные собаки попадаются:

длинноногие и криволапые.

Обнюхивать собой весь мир

Красивы сучки, да и кобели,

ласкающие нас пульсирующим

И с возрастом всё более

собаки мне по нраву.

как банная шершавая мочалка;

как обувная щётка

с кремом на ворсУ

На самолётах не летаю:

для правды — дорого.

Я это подсмотрел со стороны,

Солнце бордовой пуговицей

садится в болотную лужицу.

в такую мелко-зловонную.

его поглотила полностью.

PS. Проекция зрения встроена

на плоскости горизонта

и каждый видит желаемое

в зависимости от экспромта.

Белизна в мозаичной зелени

на фоне голубой небесной высоты

чешуйками цветов прикрыла поле

от нагло-чёрной наготы.

Пусть свадебный наряд

блистает в солнце;

пусть он трепещет на ветру!

Ведь через два дня град покончит

с чудесным видом праздника в быту.

На газоне стоит бутылка;

бутылка, лишённая пробки;

бутылка уже без пива,

а рядом сидит воробей.

Он сыт тополиным пухом

и громко кричит о главном.

А рядом стоит бутылка;

бутылка пустая при том.

А может ведь быть по-иному:

стоит на газоне бутылка

весной под раскидистым солнцем,

а в ней — ещё целый и гордый

когда-то живой воробей.

А вот ещё дубль-картинка:

несётся по воздуху мОлча

пустая пивная бутылка,

а в ветвях холодных теплИтся

ещё живой воробей.

Тополиный пух, как грудь

с семенем-сосцом по центру свода.

Паутиной-кружевом укрыта жуть

вырастаемого из него дракона.

Рвётся с корнем на ветру

его мощная зелёная крона,

взламывая города ветвями в грозу,

превращая в прах утраченного дома.

Воробьи «грызли» хлебную корку.

Им сегодня так повезло!

Кто-то кинул ее под заборку,

проходя мимо дома в кино.

Что за тема для творчества снова

влезла в голову мне перед сном?

Так, ведь, жизнь вся видится этим

Слиток золота в вечерней высоте

ярко светит на меня сквозь дырки на кусте.

А я в упор разглядываю угли

Воздух дрожит и плавится маслом;

катится в жар с бронзовой рыбы,

только что вынутой из серебряной стужи.

В хрустале — перчЁная роса:

два бокала на два жадных рта.

С двойником достанем мы звезду;

окунём в солёную слюну;

выдохнем весь воздух сгоряча

и поцарствуем аж целых три часа.

Какая радость, что я биолог! А значит, понимаю анатомию и физиологию жизни, и знаю как правильно уйти в Вечность