Джонатан Сафран Фоер — Кем мы не стали так быстро

У меня плохо получались портреты. Большую часть времени я просто шутил. Я никак не мог принять решение в примерочной и вообще где угодно. Я опоздал, потому что искал цветы. Каждый раз, как звонила мама, я въезжал в тоннель. Я не мог сделать себе бутерброд без включенного радио. Я не мог отличить комплиментов с подвохом. Я не устал так сильно, как говорил об этом.

Ты не могла игнорировать недостатки мебели. Ты была слишком легкомысленна, чтобы активировать подушку безопасности. Ты не могла открыть почти ни одну банку. Ты не могла определиться с прической, и вот, опаздывая уже на 10 минут, на полпути вниз по лестнице ты рассматривала свое отражение в фотографиях мертвой семьи. Ты не злилась, просто защищала свое достоинство.

Я не мог бегать на дальние расстояния. Ты была так добра к моей сестре, как я никогда не умел. Я пытался вывести пятно и сделал пятно еще больше. Ты всего лишь задавала простые вопросы. Я постоянно был дома, но не всегда дома дома. Ты не выносила стопку больше чем из трех книг на моем столике. Я не боялся одиночества, я ненавидел его. Тебе нравилось наблюдать, как растет чей-нибудь сад. Я жутко устал от еды.

Мы поехали в Атакамаму. Мы поехали в Сараево. Мы ездили на озеро в Норфолк каждый год, пока не перестали. Мы лезли по тридцатисантиметровому снегу, чтобы попасть на лекцию в планетариум. Мы пытались устраивать званые ужины. Мы пытались ничего не иметь. Мы оставили отпечатки рук в саду мхов в Киото и довели друг друга до оргазма под полотенцем в Яффо. Мы проведывали моих родителей на день благодарения и твоих на все остальные праздники. Как так получилось, что мы оказались рядом с моим отцом, когда он тонул в собственном теле? Я лег к нему на кровать и сказал, глядя как моя рука тянется к его лбу: «Несмотря на ни что»

«Что?» - спросил он? Я ответил: «Ничего», или ничего не ответил.

Я постоянно отправлял свой паспорт в стиральную машину. Ты была ужасна в приблизительных расчетах. Ты никогда не хотела считать мои привычки милыми. Я настаивал, что мне уже поздно учиться играть на инструменте, и вообще чему угодно. Ты никогда не признавалась, что у тебя что-то болит.

Я не мог объяснить циклы луны без ручки и бумаги, и с ними тоже не мог. Ты не знала, где искать и-мейлы. Я не поздравлял женщину, пока она напрямую не говорила, что беременна. Ты тратила по нескольку минут в день, жалуясь на свою несуществующую лень. Мне стоило простить тебя за всё, в чем не было твоей вины.

Ты была ужасна в экстренных ситуациях. Ты была прекрасна в «Вишневом саде». Я никогда не жаловался, потому что спорить для меня подобно смерти, и потому что почти всегда почти всё для меня было в порядке. Ты не могла приблизиться к океану ночью. Я не знал, где именно находиться мой голос между нашими телефонами. Ты никогда не стояла у окна на вечеринках, но всегда была у окна. Я параноил, когда доходило до теплых слов. Я не спускался в подвал, чтобы посмотреть новости. Ты делала героические усилия, чтобы всё выглядело легко. Я никогда не мог признать чужих попыток. Ты не была перфекционисткой, но была недовольной своим недовольством. Мне всегда была нужна хотя бы одна хорошая белая рубашка, или что-то такое, чего у меня не было. Ты была слишком травмирована тем, что произошло в далеком прошлом, чтобы быть беззаботной в настоящем. Я постоянно пытался совладать со своими руками, чтобы они выглядели естественно. Ты не могла быть невосприимчивой к внезапным подаркам. Большую часть времени я просто шутил.

Я не был невротичным, скорее просто катастрофичным. Ты всегда делала копии ключей и подыскивала слова. Я не боялся тишины, я ее ненавидел. И поэтому всегда держал руки в кармане, стискивая телефон, на который я никогда не отвечал. Тебя ранила моя отстраненность. Я не был безразличен к детям незнакомых людей, просто фрустрирован собственным неуемным оптимизмом. Ты не удивилась тогда в последнюю ночь в Норфолке, когда я отвез тебя к озеру и повел за руку вниз по склону, поросшему ежевикой, а потом по гнилым доскам настила смотреть на созвездия в воде. То, что мы делили наше счастье, уменьшало его. Я не собирался танцевать на свадьбе, ты не собиралась говорить. Я совсем не нервничал тем утром.

Когда ты кричала в пустоту, я пел тебе. Когда ты наконец уснула, медсестра взяла его, чтобы помыть, а ты во сне протянула к нему руки.

Он не был жутким соней. Я не признавался никому, что не мог быть спокойным ни с ним, ни с кем-либо еще. Ты не была перегруженной, ты была переуставшей. Я никогда не боялся перевернуться во сне и задавить его, но часто просыпался среди ночи, уверенный, что он тонет на полу. Я любил ломающиеся вещи. Ты любила маленькие носочки. Ты не была в депрессии, но была несчастна. Твое несчастье не заставляло меня оправдываться, я просто ненавидел его. Он был счастлив, только когда его держали на руках. Я любил разбивать вещи о стены. Ты ненавидела отсутствие личной жизни. Я в тайне подозревал, что он глухой. Я ненавидел гнетущую тоску, которая пришла, когда у нас было всё. Мы учились видеть слепоту друг друга. Я гуглил то, что не мог спросить ни у тебя, ни у врачей.

Они убедили нас купить страховку. Мы занимались сексом ради оргазма. Ты любила менять обивку. Я записался в тренажерный зал, чтобы ходить куда-нибудь, и смотрел в зеркало, когда надеялся там что-нибудь не увидеть. Ты ненавидела нашу кровать. Он мог сам вставать, но не мог сам сесть. Они оштрафовали нас за соседский мусор. Мы не могли дождаться начала отпуска, а потом когда он закончится. Я не мог, глядя на чертеж, представить нашу новую кухню, и держался подальше него.

Я вел обратный отсчет, ожидая пока он уснет, и начинал заново, в ожидании, пока он проснется. Мы ходили гулять в одни и те же места и ели в одних и тех же простых ресторанчиках. Они сказали, что он похож на них. Я смотрел трейлеры к фильмам на своем компьютере. Ты всегда что-то протирала. Я постоянно слышал смех своего отца, но не мог вспомнить его лицо. Ты разбивала всем сердца, пока однажды не разучилась. Он внезапно начал рисовать, внезапно заговорил, внезапно начал писать, внезапно начал спорить. Однажды я не смог помочь ему с математикой. Он женился.

Мы поехали на спектакль в Лондон. Мы пытались выделит время, чтобы только и делать, что читать, но только и делали, что спали. Мы никогда это не упоминали, потому что не знали, что это. Я только и делал, что искал тебя все двадцать семь лет. Я даже не знал, как работает электричество. Мы пытались проводить больше времени не вместе. Я не оправдывался за твою скуку, но мое счастье не имело ничего общего с счастьем. Мне нравилось, когда мои подчиненные искренне любили меня. Мы постоянно переставляли мебель и избегали встречаться глазами. Я ненавидел, каждый раз посещая иностранный город, представлять, как приобретаю здесь недвижимость. А потом умер твой папа. Я часто не читал книгу, которую держал в руках. Ты всегда была в чьем-нибудь саду. Наши матери до смерти любили болтать ни о чем.

В какой-то момент ты стала уверена в том, что всегда читаешь вчерашнюю газету. В какой-то момент я перестал отчаянно желать, чтобы меня поняли, и начал чрезмерно полагаться на GPS в моей машине. Ты не выносила остатки джема в банке с арахисовым маслом. Я не выносил неоправданно громкий смех. В какой-то момент я мог уставиться на кого-то без повода и извинений. Разве не смешно, что если бы бог явил себя, то большинство людей в мире обязательно были бы разочарованы? В какой-то момент ты перестала использовать солнцезащитный крем.

Как я мог объяснить, что меня не пугали мысли о ядерной аннигиляции, но я смертельно боялся упасть даже с небольшой высоты. Ты не выносила людей, которые не выносили младенцев в самолетах. Я не выносил людей, которые утверждали, что, если выпьют кофе за обедом, не будут спать всю ночь. В какой-то момент я начал замечать, что мои колени издают странные звуки, и перестал исправлять чужую грамматику. Как объяснить то, что города других стран стали так много значить для меня? В какой-то момент ты перестала пытаться. Я не выносил иллюзионистов, делавших вещи, которые человек с реальными сверхспособностями никогда не стал бы.

У нас всё было в порядке. Мне всё еще нравились Олимпийские игры. Чем пустячнее дело, тем важнее мне было твое одобрение в нем. Они продолжали производить ненужные вещи, которые были нам так нужны. Твое одобрение было для меня важнее всего остального. Моя сестра умерла в ресторане. Моя мама убеждала всех, кто ее слушал, что у нее всё хорошо. Они поменяли нам фильтры. Я хотел выучить мертвый язык. Ты была в саду, ничего не высаживая, просто стоя там. Ты бросила две горсти земли.

И вот то, кем мы не стали так быстро. Мне не двадцать шесть, а тебе не шестьдесят. Мне не сорок пять или восемьдесят три, я не сижу на плечах у кого-то, входящего в море. Я не учусь играть в шахматы, а ты не теряешь девственность. Ты не складываешь камешки на надгробие, меня не крадут из нежных рук матери. Почему ты не потеряла девственность со мной? Почему мы не выехали на перекресток тысячей секунд позже, и не умерли вместо того, чтобы умирать от смеха. Произошло всё на свете, почему не то, что могло произойти?

Я больше не витаю в облаках. Ты не безэмоциональна. Мне не интересны новости, но мне никогда не были интересны новости. Мало того, похоже, что я амбидекстер. Наверное, я пытался казаться беззаботным. Ты похожа на саму себя. Я менялся очень медленно, но изменился. Наверное, во мне действительно есть талант к игре в теннис, как мой отец повторял снова и снова, и снова.

Я менялся и менялся раз за разом, пройдет время, и я изменюсь еще больше. Я не разочарованный, просто тихий. Не бездумный, но отчаянный. Не темню, просто пытаюсь сказать не так, как оно на самом деле. Чем больше я помню, тем больше от всего отдаляюсь. Мы добрались до середины так быстро. И после всего, что было, как будто бы ничего и не было. Видел ли я всё это или проглядел? Так неправильно, что бывало так непросто. На что мы всё растратили? И что мы растратили? Как же глупо. Но хватит объяснений и попыток что-то исправить. Будь где-нибудь рядом с мной: на стульях этого бара, на краю этого обрыва, в этой арендованной машине, на носу этого корабля, на всепрощающих подушках изношенного дивана в этой одноэтажной видавшей виды развалине, сквозь окна которой мы щурились часами, прежде чем пришли в чувство: «и что мы только будем делать с таким вот домом?».