«Текст является способом восстановить ощущение себя как себя»
Лауреат премии «Различие» Полина Андрукович о своих стихах, рисунках и реальности, которую не хочется замечать.
22 марта в московском книжном магазине «Фаланстер» жюри поэтической премии «Различие» объявило лауреата 2015 года. Им стала Полина Андрукович, получившая премию за книгу «Вместо этого мира» (М.: Новое литературное обозрение, 2014).
– Вы удивлены премией?
– Очень. Сфотографировала статуэтку с котом, его зовут Анж – по-французски «ангел».
– Полина, вы учились во ВГИКе на художника анимационных фильмов, не на мейнстриме; каким был ВГИК в 1985-м?
– Было трудно: я поступила сразу после школы, в группе все были старше на три-пять лет, а мне 17 было; тогда эта разница имела значение. Много работы: я раньше писала только акварелью, а надо было писать маслом – три дня в неделю по восемь академических часов в день; я плохо умела рисовать. Рисовали обнаженную натуру, портреты. А по воскресеньям рисовали эскизы к мультфильмам.
– Кто тогда подрабатывал моделями?
– Женщины лет 40–45; работа несложная, но тяжелая: стоять по 45 минут. Мы с ними дружили и фотографировались потом, когда они были в одежде. А остальные три дня – обычные лекции по истории кино и истории КПСС.
– Чувствовалось давление структуры?
– Разоблачения в перестройку начались, когда я была на первом курсе. У нас был педагог Борис Михайлович Неменский, и у него была своя программа, за которую его несколько раз чуть не увольняли и нигде не принимали, – короткие этюды на состояния: задавал тему, ставил натюрморт и говорил: «удар», «гроза», «весна», «грусть». Это были не длительные работы, надо было черно-белым передать состояние. Это развивало чувство композиции.
– Вы общались с другими студентами?
– Контакта с другими студентами не было – была несчастная любовь, и я ни на кого не смотрела, я страдала. В школе, в 9–10 классах, я очень много фотографировала: на «Зенит» на пленочный 3М снимала сценки, когда мы дурачились с одноклассниками, – теперь они в ящике у мамы.
– Что удивляло Полину-студента?
– Кино тридцатых годов, зарубежное 30–40-х – черно-белые фильмы.
– Было ощущение, что вы художник?
– Нет. Училась во ВГИКе лет десять, с академическими, а потом захотелось некоторой завершенности – тогда произошла встреча с человеком, который меня изменил. Станислав Михайлович Соколов (худрук Союзмультфильма) – он научил добиваться своего в профессии: не денег, а адекватного результата. У меня в дипломе 16 акварельных листов, а нарисовано было около трехсот.
– А как появились мультфильмы?
– Вася Бородин делает их из моих рисунков.
– Окружающие люди понимают, чем вы занимаетесь?
– Кого считать окружающими. Семья и близкие – да, очень поддерживали.
– Расскажите, как вышла книга, за которую вы получили премию «Различие».
– Я просто послала тексты в «НЛО» на общий адрес несколько лет назад, и Александр Скидан их случайно выловил. И меня на презентации назвали человеком без места. Со Скиданом было очень легко работать: так приятно, и не чувствовалось никакого груза.
– После написания вы читаете свои стихи?
– Я набираю их на компьютере, почти не изменяя, кроме опечаток, которые возникают сами собой. Иногда перечитываю рукописный черновик. Очень редко потом перечитываю.
– Кто в поэтической среде имел на вас влияние?
– Огромное влияние – Дмитрий Кузьмин как личность: взгляды, проект «Авторник»… По степени человеческой свободы.
– Тяжело ли что-то читать вслух?
– Если недолго – нет, и если не надо кричать.
– Ваши тексты – как будто свидетельства герметизации, закрытости письма/человека от какой-то истории – словно вы постоянно уходите.
– Это, наверное, способ уйти от банальности жизни, когда раздергивает и разбивает внутреннее единство. Текст является способом восстановить ощущение себя как себя. Не всегда они вызваны этим.
– Люди, которые воспринимают ваши рисунки, – они читают ваши стихи?
– Читают и ничего в них не понимают: «хорошо, но слишком сложно».
– Слово «секс» и некоторые другие в ваших текстах кажутся отдаленными от основных слов – из другого мира?
– Да нет, я нормальный человек – это часть человеческой жизни, об этом тоже думаешь, они естественно возникают.
– В тексте – те слова, которые возникают в вас как в человеке?
– Да, но для меня и слово «пустота» реально.
– Вы сейчас пишете прозу?
– Да, каждый день понемногу, две-три странички блокнота. Это одна из причин, почему я редко бываю на поэтических вечерах: сразу включаются ощущения слов других поэтов, и не всегда хватает сил.
– Зачем вам писать прозу?
– Чтобы для себя что-то понять о себе и об окружающем мире; когда ручка и блокнот в руках, мне все спокойнее – и виднее в моей жизни, что меня окружает. Это письмо для себя; если когда-то и для кого-то будет интересно – хорошо. Это некоторая психотерапия. Не было времени, чтобы я совсем не писала. Я начала всерьез на втором-третьем курсе, в школе – только шуточные стихи.
– Вы уничтожали свои работы?
– Живопись – переписывала, поэтому из прежнего ничего не осталось, выбросила уйму пленок, да и графику уничтожала, но тексты – нет.
– Вы соотносите себя с современной культурой, тем, что вокруг происходит?
– Да практически нет, осознанно – нет. Могу соотнести себя по духу, а не по форме, с песнями каэспэшников.
– Есть реальность, в которой хотелось бы побыть?
– Париж, Монмартр, импрессионисты, это банально.
– Чего не хочется видеть вокруг?
– Госучреждений: не чтобы их совсем не было – я понимаю, что они нужны, но по жизни с этим сталкиваться некомфортно. Соцслужбы, даже ЖЭК.
– Что-то изменилось в восприятии внешнего мира за последние 10–20 лет?
– Да фактически все. Многие вещи тогда неосознанно не хотелось делать – теперь стало понятно, почему я не хочу их делать, просто какое-то более равномерное дыхание с возрастом приходит.
– Политические взгляды?
– Практически не было соотнесения с внешними политическими событиями; иногда некоторые движения вызывают радость и подъем. У нас с отцом разные взгляды на политику. Папа верит, что Россия идет по совершенно правильному пути – светлые тенденции, а я вижу то, что я вижу на улице, в метро, в выражении глаз, я скорее пессимист, я знаю цикличность всех изменений.
Ночная бабочка вместо этого мира, 2013
– Как вы относитесь к вранью?
– Я училась в советской школе, я очень хорошо писала сочинения про Чехова и Пушкина, я относилась спокойно к тому, что надо писать о защите маленького человека и коммунистов в литературе. Я понимала, что это все – лицемерие. Это очень хорошая прививка.
– А что вы читаете сейчас?
– Умберто Эко «Открытое произведение» перечитываю, Джорджа Мартина – «Сагу для отдыха»; я очень мало читаю.
– С каким искусством сейчас вы соотноситесь?
– Музыка имеет отношение: любой французский шансон действует на меня очень хорошо – от Жоржа Брассенса до Шарля Азнавура, и музыка Губайдулиной, и современная симфоническая музыка. Мурлыкает и мурлыкает, и приятно.
– Что вы не можете – не хотите?
– Что-то обязательное делать не могу – вставать в восемь куда-то и сразу ехать; если я утром не сделала рисунок, то я не в своей тарелке; потом начинается день.
– Вы нечасто в Сети?
– Я не люблю компьютер – использую как справочник и печатную машинку, мне проще поговорить и встретиться, чем написать письмо.
– А что удивляет в последнее время?
– Течение времени и то, что с течением времени действительно что-то меняется: в это не верится. Что мир нестабилен и моя жизнь нестабильна.
– Если бы вас пригласили на фестиваль сейчас, вы бы согласились?
– Я человек невыездной: быстро устаю, в поезде нельзя курить.
– Какой вопрос вы бы задали себе? И есть ли на него ответ?
– Насколько я сама способна выдерживать ту пустоту и тишину, которую я, так сказать, «пропагандирую», – соответствую ли? Пока нет ответа.
– Вы чувствуете в последнее время разрастание смерти вокруг?
– Смерть кошечки – начало поэмы, которая в книге; смертей людей вокруг меня почти не было, умирали знакомые достаточно неблизкие. Энергетический взрыв и, когда умирает хороший человек, – подарок его жизни всем.
– Есть страх?
– Есть страх сойти с ума, потерять осознание себя. Сейчас в моих текстах гораздо больше человека, чем было когда-то.
Репетиция верлибра, книга 2008 г.
– В вашем письме часто присутствуют два правила честной игры: перенос части слова на другую строку, расположение слов с разными интервалами между ними – и опечатки, открывающие читателю процесс письма.
– Эти опечатки пошли с того времени, когда я печатала на машинке: исправить опечатку было невозможно. Первые стихи Дмитрию Кузьмину были напечатаны на машинке. Я запомнила его фразу: «Жаль, что у вас нет компьютера» – и тогда я сказала папе, что хочу обзавестись техникой.