"Кто там в малиновом берете?", или Почему я не люблю Татьяну Ларину

А по мне, так эта Татьяна Ларина — довольно-таки противная особа, и равняться на неё совершенно не следует, потому что в женщинах любого и возраста, и семейного положения весьма противны обе эти крайности — когда, с одной стороны, вешаются на шею, предлагая себя в жёны или подруги, и когда, с другой стороны, говорят: «Я вас люблю (к чему лукавить?)» и при этом посылают вон.

Так почему же Татьяна Ларина (вернее, уже не Ларина, а мадам генеральша) «послала» Онегина?

По официальной версии — из добродетельности и чувства долга.

А вот если судить по тексту и контексту — то из довольно-таки мелкой и пакостной бабской мстительности: ты, Женя, не взял меня, когда хотела тебя я, так вот теперь, когда меня хочешь ты, утрись, Женя, ничего тебе не обломится. Око за око, зуб за зуб!

Ну и «кака така любовь?»

По-моему, никакой: никаких русских, православных, традиционных, домостроевских ценностей Татьяна Ларина (вернее, уже не Ларина) в себе не воплощает.

Более того, при таком раскладе Татьяна Ларина — это, наоборот, одна из первых феминисток в мировой литературе, и весь смысл её «гордой» речи, обращённой к безутешному Онегину, можно суммировать в классических словах: «Все мужики — козлы: сами не знают, чего им надо».

А если мужики — козлы, то их, соответственно логике Татьяны, нужно «проучить». А «проучить», согласно логике феминистки, можно только одним способом — «не дать». Ну а поскольку феминизм, в зависимости от эпохи, использует риторику, адекватную самой эпохе, то в данном случае, естественно, он камуфлирует себя общепринятой риторикой:

«Но я другому отдана;Я буду век ему верна».

А теперь вдумайтесь, что они на самом деле содержат, эти слова. Очень просто: люблю одного (в своих сексуальных фантазиях), сплю с другим. Ну и чем положение Татьяны Лариной, по сути, отличается от положения высокопоставленной куртизанки, дамы для легализованных эскорт-услуг?

Оно конечно: сама Татьяна к этому не стремилась, а, судя по её собственной версии, всего лишь вняла мольбам «старушки-матери» с её незавидной судьбой оказаться в положении родительницы двух глупых дочерей (тот, которого хотела бы видеть своим женихом старшая, по рассеянности грохнул на дуэли жениха младшей).

Хорошо, предположим. Предположим, «бедная Таня» находилась в глубоком унынии от того, что парень, которому она вешалась на шею, деликатно ускользнул из её объятий. Предположим, что в таком, глубоко неудовлетворённом, положении ей действительно «все были жребии равны» и она равнодушно отдала свою белую ручку первому попавшемуся «папаше», которого порекомендовали ей родственники.

Предположим. Но так то было сначала. А потом, к моменту встречи с бедным Женей на балу, Татьяна Дмитриевна явно вошла во вкус. Малиновый берет (то есть со шмотками у неё всё в порядке, и уже не надо перешивать маменькиных капотов)… испанский посол (то есть, опять-таки, тусовка, при уважаемом муже, оказалась весьма и весьма гламурной — не в пример тем свиным рылам вместо лиц, которые ей приходилось созерцать на родительских застольях)… Ну и, наконец, она, в качестве светской дамы и звезды столичного бомонда, навечно смыла с себя клеймо робкой и неуклюжей провинциалки из категории «Понаехали тут».

В общем, сделка, в которой Татьяна, при заключении сделки, исполняла самую пассивную роль, роль передаваемого с рук на руки одушевлённого предмета, в итоге оказалась более чем удачной — удачной настолько, что можно было, кокетничая, сказать:

«А мне, Онегин, пышность эта,Постылой жизни мишура,Мои успехи в вихре света,Мой модный дом и вечера,Что в них?»

(Именно такова, в концентрированном виде, суть очередного интервью очередной «успешной женщины», которая, довольно оглядывая свой «модный дом», начинает обличать «всю эту ветошь маскарада» и ностальгически вспоминать уютный деревянный домик в родной Сызрани, запах свежеиспечённого бабушкиного хлеба или цветущей сирени в скромном палисаднике.)

Итак, Татьяна лицемерна, мстительно-лицемерна. И, самое главное, любит добродетель (то есть, в данном случае, супружескую верность) не ради неё самой, а ради тех бонусов, которые положение добродетельной женщины даёт в «приличном обществе».

И отказывает она Евгению вовсе не потому, что считает своим религиозным долгом хранить полуподневольную верность мужу, а потому, что ей не хочется измараться в глазах «общества».

«Что ж ныне меня преследуете вы?», — спрашивает она Евгения и, не давая ему времени ответить, сама отвечает за него, приписывая ему собственную логику и собственную мотивацию:

«Не потому ль, что мой позорТеперь бы всеми был замеченИ мог бы в обществе принестьВам соблазнительную честь?»

О чём свидетельствуют эти слова? — О том, что Татьяна не допускает даже и мысли о том, что Онегин, каким он стал теперь, может полюбить её просто так — то есть не за «модный дом», не за малиновый берет, не за знакомство с испанским послом и не за сомнительную честь похвастаться перед приятелями своими донжуанскими успехами.

А почему бы, собственно, не допустить такой мысли? Ведь если когда-то она сама полюбила его «просто так», не наводя сведений о наследстве, которое оставил бедному Жене дядя самых честных правил, то почему бы и ему, в свою очередь, не полюбить и её «просто так», помимо и вопреки её положению, модным знакомствам, цацкам и даже умело обработанной красоте?

Чего ж тут странного? — Всё течёт, всё изменяется, люди многогранны, и далеко не всегда удаётся их понять и оценить сразу. Вот и Евгений: тогда не понял и не увидел, не рассмотрел — а сейчас повзрослел, и годами, и разумом. Сейчас — увидел. Ну так и за что тогда бить его тапком?

Итак, Татьяна тщеславна и мстительна. И система её ценностей, несмотря на декларативное презрение к «ветоши маскарада», — самая что ни на есть приземлённая, материальная, изощрённо-корыстная, дополнительным доказательством чего является то, что она КОМПЛЕКСУЕТ, комплексует по поводу своего уже неюного, по тогдашним понятиям, возраста:

«Онегин, я тогда моложе,Я лучше, кажется, была».

Вот именно: в гламурном мире «моложе» и «лучше» — синонимы: молодая плоть (потому что «важному генералу» Татьяну в своё время сватали именно в качестве молодой плоти) лучше зрелой и подержанной. Татьяна Дмитриевна, следовательно, ехидничает и злится: если, мол ты, Женя, не захотел меня тогда взять в качестве молоденькой целки, то сейчас-то чего: я же сейчас хуже, не так ли?

Нет, не так. Потому что бедный Женя и в данном случае бескорыстен, и, если бы в его системе ценностей женская плоть подразделялась на телятину и говядину, то он, разумеется, предпочёл бы телятину. А тут… тут для него Татьяна — это не столько женщина, сколько… как бы это сказать… эхо далёкой мелодии, голос души, которого он раньше не слышал, а вот теперь услышал. И заглядывает он ей, судя по тону его удивительного по искренности письма, отнюдь не в декольте (хотя, разумеется, и им бы он, как знаток, не пренебрёг), а в глаза. А она, в ответ, смотрит ему даже не в лоб, а куда-то поверх головы, устремив глаза на мысленную икону своего тщеславия.

«Подите прочь, болван!»

Она этого, конечно, не сказала, но зато выразила сполна:

«Все мужики — козлы».

«Она ушла. Стоит Евгений,Как будто громом поражён».

В самом деле, он этого явно не заслужил. Что он такого плохого сделал? С какой стати? Объективно говоря, ведь, при всех его недостатках (собственно, недостатках общества, от которого, как известно, не может быть свободен ни один человек), он повёл себя как благородный человек — прежде всего потому, что в своё время не злоупотребил чрезмерным доверием молоденькой дурочки. А ведь если б злоупотребил, скрасив тем самым сельское уединение? Смогла ли бы тогда Татьяна щеголять в малиновом берете в обществе испанского посла?

Очевидно, что нет.

Ну и кто же тогда, если судить по фактам, оказался, на самом деле, русским душою?

По мне, так бедный Женя — дитя и продукт своего времени, но, по гамбургскому счёту, чистый и честный человек.

И отнюдь не богатая Таня, эта ломака и ещё одна дама с камелиями, достойная, на мой взгляд, отнюдь не панегирика, а скоропортящегося французского водевиля.