Марина Цветаева: «Страсти мои велики…»

Узкий, нерусский стан - Над фолиантами. Шаль из турецких стран Пала, как мантия.

Вас передашь одной Ломаной черной линией. Холод - в весельи, зной - В Вашем унынии.

Вся Ваша жизнь - озноб, И завершится - чем она? Облачный - темен - лоб Юного демона.

Каждого из земных Вам заиграть - безделица! И безоружный стих В сердце нам целится.

В утренний сонный час, - Кажется, четверть пятого, - Я полюбила Вас, Анна Ахматова.

Откуда такая нежность?

О. Э. Мандельштаму

Откуда такая нежность? Не первые - эти кудри Разглаживаю, и губы Знавала темней твоих.

Всходили и гасли звезды, Откуда такая нежность? - Всходили и гасли очи У самых моих очей.

Еще не такие гимны Я слушала ночью темной, Венчаемая - о нежность! - На самой груди певца.

Откуда такая нежность, И что с нею делать, отрок Лукавый, певец захожий, С ресницами - нет длинней?

Ты проходишь своей дорогою.

Ты проходишь своей дорогою, И руки твоей я не трогаю, Но тоска во мне - слишком вечная, Чтоб была ты мне - первой встречною.

Сердце сразу сказало: «Милая!» Все тебе наугад - простила я, Ничего не знав - даже имени! О, люби меня, о люби меня!

Вижу я - по губам извилиной, По надменности их усиленной, По тяжелым надбровным выступам: Это сердце берется - приступом!

Платье - шелковым черным панцирем, Голос - с чуть хрипотцой цыганскою, Все в тебе мне до боли нравится - Даже то, что ты не красавица!

Красота, не увянешь за лето. Не цветок - стебелек из стали ты, Злее злого, острее острого, Увезенный - с какого острова?

Опахалом чудишь иль тросточкой, - В каждой жилке и в каждой косточке, В форме каждого злого пальчика, - Нежность женщины, дерзость мальчика.

Все усмешки стихом парируя, Открываю тебе и миру я Все, что нам в тебе уготовано, Незнакомка с челом Бетховена!

Реквием

Уж сколько их упало в эту бездну, Разверстую вдали! Настанет день, когда и я исчезну С поверхности земли.

Застынет все, что пело и боролось, Сияло и рвалось. И зелень глаз моих, и нежный голос, И золото волос.

И будет жизнь с ее насущным хлебом, С забывчивостью дня. И будет все - как будто бы под небом И не было меня!

Изменчивой, как дети, в каждой мине, И так недолго злой, Любившей час, когда дрова в камине Становятся золой.

Виолончель, и кавалькады в чаще, И колокол в селе. - Меня, такой живой и настоящей На ласковой земле!

К вам всем - что мне, ни в чем не знавшей меры, Чужие и свои?! - Я обращаюсь с требованьем веры И с просьбой о любви.

И день и ночь, и письменно и устно: За правду да и нет, За то, что мне так часто - слишком грустно И только двадцать лет,

За то, что мне прямая неизбежность - Прощение обид, За всю мою безудержную нежность И слишком гордый вид,

За быстроту стремительных событий, За правду, за игру. - Послушайте! - Еще меня любите За то, что я умру.

Бабушке

Продолговатый и твердый овал, Черного платья раструбы. Юная бабушка! Кто целовал Ваши надменные губы?

Руки, которые в залах дворца Вальсы Шопена играли. По сторонам ледяного лица Локоны, в виде спирали.

Темный, прямой и взыскательный взгляд. Взгляд, к обороне готовый. Юные женщины так не глядят. Юная бабушка, кто вы?

Сколько возможностей вы унесли, И невозможностей - сколько? - В ненасытимую прорву земли, Двадцатилетняя полька!

День был невинен, и ветер был свеж. Темные звезды погасли. - Бабушка! - Этот жестокий мятеж В сердце моем - не от вас ли.

Война, война!

Война, война! - Кажденья у киотов И стрёкот шпор. Но нету дела мне до царских счетов, Народных ссор.

На кажется-надтреснутом канате Я - маленький плясун. Я - тень от чьей-то тени. Я - лунатик Двух тёмных лун.

Евреям

Кто не топтал тебя - и кто не плавил, О купина неопалимых роз! Единое, что на земле оставил Незыблемого по себе Христос:

Израиль! Приближается второе Владычество твое. За все гроши Вы кровью заплатили нам: Герои! Предатели! - Пророки! - Торгаши!

В любом из вас, - хоть в том, что при огарке Считает золотые в узелке - Христос слышнее говорит, чем в Марке, Матфее, Иоанне и Луке.

По всей земле - от края и до края - Распятие и снятие с креста С последним из сынов твоих, Израиль, Воистину мы погребем Христа!

Знаю, умру на заре!

Знаю, умру на заре! На которой из двух, Вместе с которой из двух - не решить по заказу! Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух! Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу!

Пляшущим шагом прошла по земле! - Неба дочь! С полным передником роз! - Ни ростка не наруша! Знаю, умру на заре! - Ястребиную ночь Бог не пошлет по мою лебединую душу!

Нежной рукой отведя нецелованный крест, В щедрое небо рванусь за последним приветом. Прорезь зари - и ответной улыбки прорез. - Я и в предсмертной икоте останусь поэтом!

Заповедей не блюла.

Заповедей не блюла, не ходила к причастью. Видно, пока надо мной не пропоют литию, Буду грешить - как грешу - как грешила: со страстью! Господом данными мне чувствами - всеми пятью!

Други! Сообщники! Вы, чьи наущенья - жгучи! Вы, сопреступники! - Вы, нежные учителя! Юноши, девы, деревья, созвездия, тучи, - Богу на Страшном суде вместе ответим, Земля!

Ушёл - не ем.

Ушел - не ем: Пуст - хлеба вкус. Всё - мел. За чем ни потянусь.

. Мне хлебом был, И снегом был. И снег не бел, И хлеб не мил.

Колдунья

Я - Эва, и страсти мои велики: Вся жизнь моя страстная дрожь! Глаза у меня огоньки-угольки, А волосы спелая рожь, И тянутся к ним из хлебов васильки. Загадочный век мой - хорош.

Видал ли ты эльфов в полночную тьму Сквозь дым лиловатый костра? Звенящих монет от тебя не возьму, - Я призрачных эльфов сестра. А если забросишь колдунью в тюрьму, То гибель в неволе быстра!

Ты рыцарь, ты смелый, твой голос ручей, С утёса стремящийся вниз. От глаз моих темных, от дерзких речей К невесте любимой вернись! Я, Эва, как ветер, а ветер - ничей. Я сон твой. О рыцарь, проснись!

Аббаты, свершая полночный дозор, Сказали: «Закрой свою дверь Безумной колдунье, чьи взоры позор. Колдунья лукава, как зверь!» - Быть может и правда, но темен мой взор, Я тайна, а тайному верь!

В чем грех мой? Что в церкви слезам не учусь, Смеясь наяву и во сне? Поверь мне: я смехом от боли лечусь, Но в смехе не радостно мне! Прощай же, мой рыцарь, я в небо умчусь Сегодня на лунном коне!