Денис Давыдов и Александр Пушкин
Гусар, участник восьми войн, зачинатель и глава партизанской войны в 1812 году, "один из самых поэтических лиц в русской армии" (по его собственной характеристике), горячий, талантливейший человек, Денис Давыдов был удивительным поэтом.
Пушкин еще учился в лицее, когда легендарный партизан стал известен как поэт. Его глубоко своеобразная поэзия поразила чуткого юношу. На лихие солдатские рифмы и язык Давыдова - Ради бога, трубку дай! Ставь бутылки перед нами, Всех наездников сзывай С закрученными усами.
Проникновенные, напряженные по чувству и выражению элегии Давыдова с энергично - патетическими возгласами:
Уже будучи зрелым поэтом, в 1829 году, на вопрос собеседника, "как он не поддался обаянию Жуковского и Батюшкова и даже в самых первых своих опытах не сделался подражателем ни того, ни другого?", - Пушкин отвечал, что "этим он обязан Денису Давыдову, который дал ему почувствовать еще в лицее возможность быть оригинальным" . (Юзефович М. Памяти Пушкина. - "Рус. Архив" 1880, ИИИ, с. 444)
Читая своеобразную поэзию Давыдова, Пушкин не только утверждал собственный поэтический язык. Старший поэт сыграл роль и в развитии мастерства Пушкина. "Он, хваля стихи мои, - пересказывает Давыдов аналогичный разговор Пушкина, - сказал, что в молодости своей от стихов моих стал писать свои круче* и приноравливаться к оборотам моим, что потом вошло ему в привычку". (Письмо Д. В. Давыдова П. А. Вяземскому от 29 января 1830 г. - "Старина и Новизна", Кн. 22. Пб., 1917, с. 43)
Стихи, написанные год спустя после этих разговоров, воочию подтверждают эти признания Пушкина:
В другой октаве "Домик в Коломне" Пушкин пишет стилем, еще более напоминающим литературную манеру Дениса Давыдова. Имеется в виду его автобиографическая проза, написанная якобы "одним из друзей-сослуживцев" автора: "Между тем он не оставлял и беседы с Музами: призывал их во время дежурств своих и в казармы, и в гошпиталь, и даже в эскадронную конюшню. Часто на нарах солдатских, на столике больного, на полу порожнего стойла, где избирал свое логовище, он писывал сатиры и эпиграммы, коими начал ограниченное словесное поприще свое". (Некоторые черты из жизни Дениса Васильевича Давыдова. В кн.: Стихотворения Дениса Давыдова. М., 1832, с5)
Вот эта строфа из "Домика в Коломне", которая идет вслед за стихом "Отныне в рифмы буду брать глаголы":
Еше ближе - и по энергии выражения и по языку - пушкинские октавы "Домика в Коломне" к другому отрывку автобиографии Давыдова; он говорит о своих стихах: " Они были завербованы в некоторые московские типографии тем же средством, как некогда вербовали разного рода бродяг в гусарские и уланские полки: за шумными трапезами, в винных парах, среди буйного разгула" и далее: "Как бы то ни было, но обескадронил все, что мог, из этой сволочи и представил команду сию на суд читателей с ее поступью, с ее обветшалыми ухватками, в ее одежде старинного покроя. " (Там же, ц 18 и 20).
Фрагмент этот в 1830 году, когда Пушкин писал "Домик в Коломне", еще не был напечатан. Но Пушкин мог слышать его в чтении автора, когда оба поэта постоянно дружески общались в Москве (в 1829-1831 годах). Именно в это время написал Пушкин для Давыдова четверостишие о руководителе циганского хора Илье Соколове:
Предполагал Пушкин напечатать "Домик в Коломне" анонимно:
Всё вступление к поэме написано в духе Дениса Давыдова, - не думал ли Пушкин навести критиков на ложный след? Но решив опубликовать поэму со своей подписью, Пушкин опустил октавы, имевшие смысл только в произведении анонимном. Однако иные из "давыдовских" строф, в том числе мастерскую октаву "Не стану их надменно браковать. ", он напечатал: уж очень они были хороши! Строфа теряла остроту стилизации и равноправно становилась в ряд с другими строфами Пушкина. Расписавшись в своем авторстве, Пушкин - в зените славы - откровенно показал "воздействие" на него стиля Дениса Давыдова.
Однако со временем положение изменилось: все чаще слышатся в стихах Дениса Давыдова тридцатых годов реминисценции из пушкинской поэзии. В 1836 году, посылая Давыдову "Историю Пугачевского бунта", пользуясь словами Давыдова, назвавшего Пушкина своим "парнасским отцом и командиром", поэт относит это лестное обращение к нему. Последний раз у Пушкина слышаться в этом стихотворении отзвуки давыдовской музы.
Неожиданная встреча с Давыдовым в Киеве, во время ссылки Пушкина, обрадовала его чересвычайно.
Вот этого-то чудесного поэта и рассказчика, "доброго малого и острого малого" (по собственному выражению), весельчака, темпераментного, шумного, коротенького человека с надутыми щеками, густыми баками и усами, с "тонким голосом, "с живой и огненной речью" (Там же, c. 22 и 23), и изобразил Пушкин. Нарисованный в Михайловском в начале 1825 года на полях онегинских строф об Одессе, блестящий портрет Дениса Давыдова является воспоминанием о встрече с ним на юге.
* - Вот, оказывается, откуда пошло столь популярное в современной России выражение: от Пушкина с подачи Давыдова. (Прим. де Кольте)
** - Слово это в пушкинскую эпоху означало сброд, скопище людей низкого состояния и различных званий. Употреблялось пренебрежительно.