[РИКОШЕТ]: «Великая страна. Мэгги» (Леонид Костюков)

Начнем банально: на моей полке случайно оказались… Впрочем, я вру. Они стоят на разных полках. И не случайно. Две книги – "Великая страна" Л. Костюкова (2002 год) и "Великая страна. Мэгги" его же (2009 год). О первой книге (вошедшей в состав второй) можно прочитать немало рецензий известных критиков. Правда, когда я читала ее, мне еще не приходило в голову искать рецензии. В результате «Великая страна» для меня навсегда осталась историей с философским подтекстом, не лишенной юмора, но все же скорее грустной, чем веселой. Через несколько лет, однако, благодаря ознакомлению с работами настоящих критиков я узнала, что…

«Великая страна» – это очень смешно. Я думаю, Тарантино, Родригес и братья Коэн не постыдились бы такого сценария», – уверяет Лев Данилкин .

«Жанр романа плутовской», - «припечатал» С. Костырко .

С критиками не поспоришь: действительно, Костюков – мастер остроумного диалога, языковой игры, манипуляции с сюжетными штампами, да и признаки плутовского романа присутствуют. Но не только. Недаром в «Дружбе народов» роман вышел с подзаголовком «Метафизические хроники».

Впрочем, некоторые отзывы о «Великой стране» показали, что в своем восприятии этого романа я не одинока. Например: «Эта история, случившаяся несколько лет назад на соседнем с нашим континенте, немного забавна и в глубине своей грустна, как и вся наша жизнь» . В некоторых рецензиях отмечено, что «Великая страна» - это не только комикс, смешная книга и т. п., но и философская притча. «Сплошной всемирный анекдот, рассказанный на эсперанто», - пишет Галина Ермошина в «Знамени №4, 2002 . Она же заключает, что «если не вдаваться в эти самые метафизические подробности — то это просто веселый, смешной и увлекательный роман, не обязывающий читателя ни к чему». Интересно, прочитает ли кто-нибудь из критиков «Мэгги» только как «смешную книгу»?

Отзывы о «Мэгги», как правило, повторяют то, что было сказано несколько лет назад о «Великой стране», с добавлением: «Мэгги» является логическим продолжением «Великой страны» . Что это за продолжение? Насколько оно «логическое»? Возможно ли логическое продолжение книги, в которой сюжет развивается по законам, далеким от обычной логики?

Если заниматься таким неблагодарным делом, как краткий пересказ сюжета, то… Смит-дьявол из «Великой страны» появляется в жизни Мэгги, находящейся в теле Давида Гуренко, и предлагает вернуть ей ее прекрасный женский облик – или вернуть жизнь Давиду, воскресив его в прежнем теле. Мэгги на второе не готова: ей хочется жить. Но чувство вины не дает ей покоя. Она вступает в контакт с пребывающим на том свете Давидом. На последнего мир иной оказал положительное влияние. Между тем Смит преследует Мэгги, наблюдает за ней, хочет запутать, болтает-болтает, а потом и вовсе пытается соблазнить. В решающий момент с того света является Гуренко и мешает его планам, после чего все возвращается на круги своя: Давид Гуренко оказывается снова в нашем мире и в своем теле. Только это уже другой человек, гораздо более симпатичный. Он тоскует по Мэгги.

Первое, что бросается в глаза, – персонажей в «Мэгги» меньше, чем в «Великой стране». Вставные новеллы, множество лиц и масок, «полифония» – в «Великой стране» было слишком людно. В «Мэгги», по сути дела, три основных персонажа: Мэгги, Смит, Давид Гуренко. Название романа очень удачно расставляет акценты, смещая фокус восприятия читателя с «великой страны» – что бы мы под этим ни подразумевали – на историю одной души. Что же это за три персонажа, на которых держится повествование «Мэгги»?

Мэгги – девушка настолько хорошая, что возникает сомнение в правдоподобии этого образа. «Ты что-то вроде проекта праведницы», – говорит ей черт. Живой ее делают только слабости. Ничто человеческое ей не чуждо, в том числе и физическое (на этом-то она чуть и не попадается). Здесь можно было бы развернуть фрейдистский анализ мыслей и желаний Мэгги, а заодно – взаимоотношений Мэгги и Гуренко, Мэгги и Смита, но… автор обращается с этой темой настолько осторожно, настолько аккуратно обходит щекотливые моменты, что критику только остается последовать примеру. Мэгги – персонаж относительно пассивный, и потому необычайно женственный; она стремится к праведной жизни, но без героики. Работать школьной учительницей, сидеть с девочкой, пока родителей нет дома, – это для нее естественно; тихие добрые поступки – ее стихия, особенно в второй части (в «Великой стране» Мэгги более активна, однажды вступает в драку). Именно поэтому в момент, когда требуется решительность, ей необходима помощь. Давида Гуренко. Мэгги – поле битвы для Бога и Дьявола.

«Между Мэгги и Смитом возникают некие отношения как между добром и злом. Но как Ангел не совсем ангел, так и Дьявол не вполне дьявол. Он расширяет пространство выбора, оставляя его за человеком. Выходит, что дьявол – это свобода. И мне бы хотелось, чтобы он вышел у меня очень и очень живым», – делился планами Л. Костюков в интервью 2005 года . Писателю это удалось. Смит в «Великой стране» безлик: «лицо господина Смита было настолько невыразительным, что не просто мгновенно забывалось, а вообще не попадало в память, выплескиваясь обратно из глаз»; «Никто бы не мог поручиться, что на веранде находится один господин Смит, а не череда быстро сменяющих один другого Смитов». Он – что-то вроде функции, о чем сам признается: «Если хочешь знать, нет вообще никакого дяди дьявола. Дьявол – это образ мыслей, действий и организационных ходов. Вроде операционной системы. Это просто голая оптимальность». Во второй части Смит сменил тело, превратившись в статного красавца. И не только тело, он в целом попытался «вочеловечиться»: «если я еще способен любить, я люблю Мэгги», «Если бы ты могла знать… как я устал от Ваших однообразных грехов». Усталость, любовь – слишком уж «человеческие» чувства для черта! Логично ли это? Первое объяснение, которое приходит в голову: о том, что «нет никакого дяди дьявола» в первой части говорит сам черт; черти, как известно, склонны обманывать; значит, Смит и Костюков просто надули читателей в первой части, чтобы во второй Смит мог показать себя «во всей красе». Второе объяснение, более подходящее и не разрушающее доверие к автору: если Смит – операционная система, как он сам себя аттестует, ничто не мешает нам предположить, что перед этой системой может стоять задача в определенных условиях играть человека. Это может являться частью плана соблазнения Мэгги. Но есть объяснение более интересное: если есть такое понятие, как «двойственная природа атома», почему не может быть двойственной природы черта?

Гуренко тоже оказывается персонажем загадочным. Как происходит превращение из «ублюдка» в человека, любящего Мэгги (которая заняла его тело – по сути дела, убила его), способного на обращение к Богу и самопожертвование (в конце романа Давид просит Бога перевести грехи Мэгги на него, если это возможно)? Эта метаморфоза практически остается «за кадром». Объяснение: иной мир – иной «ракурс зрения».

Итак, меньше персонажей, да и герои какие-то не такие, как в «Великой стране», – но на этом различия только начинаются. В «Великой стране» особо значимая оппозиция. не хотелось бы называть ее «Америка – Россия», потому что и Америка, и Россия в «Великой стране» весьма условны (об этом, например, пишет Андрей Урицкий в «Дружбе народов» №1, 2002: «Великая страна Леонида Костюкова (называй ее Америкой или не называй) – это недостижимая страна сказки, страна великой иллюзии» ). Может быть, обозначить «играющее» в тексте противопоставление как «Запад – Восток» – но и это будет не совсем точно, потому что граница пролегает не в области географии. Скорее можно указать на ряд значимых оппозиций, связанных между собой: «рациональное – иррациональное», «логичное – алогичное», «разум – чувство», «реальность – сказка». Оппозиции второй части иные: «Бог – Дьявол», «жизнь – смерть», «праведная жизнь – греховная жизнь», «свет – тьма». Здесь хочется вернуться к полюбившимся персонажам и продолжить: «Мэгги – Смит». Но роман не позволяет делать столь однозначные выводы. Персонажи-люди – Мэгги, Гуренко и прочие – всегда где-то между полюсов, всегда с возможностью выбора. Траекторию движения Мэгги между тьмой и светом мы видим особенно отчетливо, по сути дела, путь этого персонажа (не географический, а метафизический, хотя он и сопровождается перемещениями в пространстве) и составляет «соль соли» романа.

Если автор поставил персонажей – а вместе с ними и читателей – между такими полюсами, возникает вопрос, каково же воздаяние и кто будет судить. Внимательный читатель обнаружит в «Мэгги» сквозные мотивы загробной жизни и Страшного Суда. Мало того, что Давид Гуренко большую часть романа находится в мире ином и пишет оттуда, мало того, что Мэгги и Смит, конечно, не могут обойти в разговорах столь важные темы, так еще и второстепенные персонажи то и дело напоминают нам, что тот свет – где-то рядом. «Там тоскливо, Олег. У меня довольно тоскливо. Поэтому я думаю, что там еще тоскливей, ели за увеселением человек идет ко мне. Но так равномерно тоскливо там быть не может, потому что это было бы лишено смысла. Из этого мы делаем вывод что там тоскливо в разной степени. То есть итог заведомо не один», – говорит случайный попутчик, рассказав о том, что к нему приходит с того света мертвый сосед. «Я думаю, что для учителей будет отдельное заседание. Типа Педсовета. И получится тоскливо. Во всяком случае, слезинка ребенка на каждом из нас висит», – рассуждает о Страшном Суде учительница Ирина Евгеньевна.

Стоит ли останавливаться на этом подробнее? Читайте лучше роман, следите за тем, как ловко автор играет словами и смыслами, но не забывайте о том, что вся эта игра, которая так радовала еще критиков и читателей «Великой страны», – не только развлекательный элемент; в устах Смита это еще и иллюстрация того, как легко лукавый может запутать, сбить с толку человека. Невольно вспоминается фильм «Адвокат дьявола»: искусство убеждать словами становится орудием нечистой силы. В романе Смит опутывает Мэгги разговорами, ей становится интересно с ним, отсюда – один шаг до жалости, от жалости – до искушения.

- Мэгги, я ни на чем не настаиваю, но есть такие ситуации, когда трусы только мешают. И тут неожиданно раздался тихий голос от дверей: - Мэгги, это не та ситуация.

Смешное и страшное («тихий голос» принадлежит покойнику, который явился с того света) по воле автора – рядом.

Роман заканчивается хэппи-эндом в метафизическом смысле. Давид вернулся в этот мир сильно изменившимся в лучшую сторону; где Мэгги, мы не знаем – но знаем точно, что добро таки одержало верх. Письмо Давида Гуренко в конце романа заставляет вспомнить финал «Великой страны». Напомню: там Мэгги пишет письма в Америку. Адресат Гуренко – Бог.

Если вы прочитали «Великую страну» как веселый комикс, возможно, вам будет трудно принять его продолжение – «Мэгги». Оно может показаться нелогичным, не продолжением даже, а чем-то совершенно другим. Но если «Великая страна» была для вас философской притчей, «Мэгги» может стать еще одной притчей – ключом к пониманию первой.