Александр Кушнер. Как перед Богом

В середине шестидесятых годов прошлого века, когда наша поэзия стала понемногу становиться общественной, когда писатели уподобились духовным поводырям и чуть ли не пророкам, а поэтические вечера стали проводиться на стадионах и в больших залах, - не многие догадались, что такое положение вещей - временное. Высвобождаясь из-под тягот военных лет и сталинизма, проходя сквозь новое время, удачно названное "оттепелью", читатели утоляли свой душевный голод в публичном общении со стихотворцами, которых на Руси издавна считали людьми, отмеченными особым даром: говорить от лица многих, говорить ярко, неожиданно, смело.

К огорчению одних и удовольствию других, то время - ушло, и теперь очевидно, что к сегодняшнему дню, по крайней мере, два человека остались и читаемыми, и легендарными поэтами. Они, между прочим, не выступали ни на каких стадионах, а одного вообще не публиковали и даже судили "за тунеядство".

Один из них - вынужденно уехал из страны, стал нобелевским лауреатом и ушел из жизни в ХХ веке. Другой - остался в отечестве, продолжает писать стихи и выпускать книги. Это Иосиф Бродский и Александр Кушнер: когда-то представители ленинградской поэтической школы, а сегодня представители русской поэзии во всем цивилизованном мире.

Об Александре Кушнере вы можете прочитать в любой энциклопедии, его стихи изучают в школах и университетах, они звучат в переполненных залах на поэтических вечерах в России и за рубежом, словом, живут своей отдельной, особенной жизнью. Их знают и любят несколько поколений русских читателей.

А теперь я напомню слова поэта из его книги "Аполлон в снегу": ". что касается настоящей поэзии, то её общение с Божеством никогда не прекращалось, ни на минуту, только не надо думать, что это общение сводится к бесконечному "вопрошанию" Господа и поминанию Его всуе. И, может быть, лучше всего складывается тайный разговор - в стихах на посторонние темы, согретые взволнованным и благодарным вниманием к жизни. ".

Мы благодарим Александра Семеновича Кушнера за разрешение представить читателям "Фомы" его стихи разных лет, объединенные столь важной для нас темой общения.

Поклонение волхвов

В одной из улочек Москвы, Засыпанной метелью, Мы наклонялись, как волхвы, Над детской колыбелью.

И что-то, словно ореол, Поблескивало тускло, Покуда ставились на стол Бутылки и закуска.

Мы озирали полумглу И наклонялись снова. Казалось, щурились в углу Теленок и корова.

Как будто Гуго ван дер Гус Нарисовал всё это: Волхвов, хозяйку с ниткой бус, В дверях полоску света.

И вообще такой покой На миг установился: Не страшен Ирод никакой, Когда бы он явился.

Весь ужас мира, испокон Стоящий в отдаленье, Как бы и впрямь заворожен, Подался на мгновенье.

Под стать библейской старине В ту ночь была Волхонка. Снежок приветствовал в окне Рождение ребенка.

Оно собрало нас сюда Проулками, садами, Сопровождаясь, как всегда, Простыми чудесами.

"Не собирай, не копи, потому что придут и возьмут". Всё отберут, что накоплено, - я понимаю.

Жалко мне стула, стола, разместившихся тут, И алебастровой вазочки, блещущей с краю.

"А собирайте на небе, копите в другой Плоскости, мыслимой, но для воров недоступной",

Что я и делаю, видишь: тетрадь под рукой, Почерк внимательный, пристальный мой, дружелюбный.

"Там, где имущество спрятано, - сказано нам, Там пребывает и сердце горячее наше".

Я потому и склонил свое сердце к стихам, А не к ларцам, сундукам и серебряной чаше.

Тот, кем обещано нам восполненье утрат, Он о стихах ни намеренно, ни ненароком

Нам ничего не сказал, но, быть может, им рад. Лучшие так и написаны, как перед Богом.

Евангелие от куста жасминового, Дыша дождем и в сумраке белея, Среди аллей и звона комариного Не меньше говорит, чем от Матфея.

Так бел и мокр, так эти грозди светятся, Так лепестки летят с дичка задетого. Ты слеп и глух, когда тебе свидетельства Чудес нужны еще, помимо этого.

Ты слеп и глух, и ищешь виноватого, И сам готов кого-нибудь обидеть. Но куст тебя заденет, бесноватого, И ты начнешь и говорить, и видеть.

Во дворик внутренний сквозь храм монастыря Пройду: во дворике, кустам благодаря И клумбам с астрами и кроткому фонтану, Мне Бог понятнее, чем в храме, несмотря На то, что нет икон, что я не вижу рану Его кровавую, во дворике взгляну На небо синее - и сердцем глубину Его почувствую - и ласточку замечу, Простить готовую мне слабость и вину, И всей душой своей тянусь к нему навстречу.

Скамьи во дворике, чтоб на нее присесть, Нет - и не надо: взгляд от неба не отвесть, И галереями он обнесен, и мнится, В душе моей такой прямоугольник есть, Который видит Бог, а кроме Бога, птица Его небесная. Она промчалась - вжик! И скрылась. Можно и без богословских книг Угодной быть ему: не сеет и не пашет.

Кусты, топорщитесь! Не увядай, цветник! Не только горестный здесь опыт нами нажит.

Верю я в Бога или не верю в бога, Знает об этом вырицкая дорога, Знает об этом ночная волна в Крыму, Был я открыт или был я закрыт ему.

А с прописной я пишу или строчной буквы Имя его, если бы спохватились вдруг вы, Вам это важно, Ему это все равно. Знает звезда, залетающая в окно.

Книга раскрытая знает, журнальный столик. Не огорчайся, дружок, не грусти, соколик. Кое-что произошло за пять тысяч лет. Поизносился вопрос, и поблёк ответ.

И вообще это частное дело, точно. И не стоячей воде, а воде проточной Душу бы я уподобил: бежит вода, Нет, - говорит в тени, а на солнце - да!