Давайте все-таки не путать лузеров с неудачниками

«Как будет неудачник?» – спросил я как-то в ­стародавние времена учительницу английского. Та, не моргнув глазом, ответила: «Badlucker». Я был хорошо воспитанным мальчиком, поэтому не стал поправлять учительницу по множеству причин. Во-первых, она была женщина. Во-вторых, я был мужчина, хотя еще только созревающий и начинающий, но при этом уже джентльмен. В-третьих, я знал английский лучше нее, и она это тоже знала, так что доказывать мне было нечего. В-четвертых, меня всегда поражала и в некотором смысле восхищала ее первозданная наглость. Как-то ее спросили, как будет «форточка», и она ничтоже сумняшеся ответила: «Fortochka».

Мне понадобились годы, чтобы понять, что моя красивая, но не очень сведущая учительница была не так уж неправа. Разумеется, слова badlucker, как и слова fortochka, не существует. Но английское слово loser никак нельзя назвать адекватным переводом русского «неудачник», и возражать против нового русского слова «лузер» ни в коем случае не стоит. Если разобраться, то разница между неудачником и loser’ом во многом отражает разницу между русским и англо-саксонским характерами и показывает совершенно противоположное отношение, существующее в этих культурах, к тому, что такое неудача.

От чего происходит слово «неудачник», говорить не нужно. Неудачник – это тот, кому не везет. Никакой его вины в этом как бы нет, но почему-то его принято презирать. Тоже, между прочим, любопытная тема для разговора, но пока оставим ее.

Английское loser происходит от глагола to lose в одном из его значений, а именно «проигрывать». То есть loser – это не тот, кому не везет, а тот, кто все время проигрывает, слабак и капитулянт. Его тоже принято презирать, но презрение в данном случае выглядит куда более логически и морально обоснованным. Так что нелепое самодельное словечко badlucker, являющееся прямой калькой с русского «неудачника», передает его куда точнее, чем правильное loser.

Разумеется, английский язык предоставляет множество возможностей сказать, что какому-то человеку хронически не везет, но вот одного такого точного и хлесткого слова, как «неудачник», нет. И наличие его в русском, и отсутствие в английском никак не случайно.

Мы в своих неудачах виним, как правило, кого угодно, кроме себя. Неудача – это судьба, фатум. Поэтому при всем презрении к неудачникам сохраняется и сочувствие к маленькому человеку. Может, он не вырос потому, что ему не повезло.

Английская и уж тем более американская культура в этом отношении куда жестче. Адекватного двойника Акакия Акакиевича вы там не найдете даже у жалостливого Диккенса. Если человек маленький, то только потому, что он проигрывал, а проигрывал – потому что слабый, а в этом никто, кроме него самого, не виноват, и шинель свою, если она так тебе дорога, надо защищать до последней капли крови.

Если человек маленький, то только потому, что он проигрывал, а проигрывал – потому что слабый, а в этом никто, кроме него самого, не виноват.

Конечно, такой подход тоже не безупречен. Мы все знаем людей, которые не виноваты в своих бесчисленных неудачах. Более того, среди таковых попадаются настоящие образцы мужества и человеческого достоинства. У замечательного писателя-моряка Виктора Конецкого есть рассказ «Невезучий Альфонс» как раз о таком человеке. Вообще, туповатым гиперматериалистам, которые размножаются в нашем обществе пропорционально попыткам насадить религиозность сверху, боюсь, эту тему вообще не понять. У каждого из нас есть какие-то свои отношения с удачами и неудачами. Допустим, про себя я знал, что выживаю там, где другие погибают, но при этом всю жизнь попадаю в нелепые истории. Когда я дослуживал срочную службу в тогда еще Ленинграде, во время утренних пробежек по улицам города едва ли не все, кроме меня, проезжали большую часть дистанции на трамвае. Я любил бегать и не делал этого. Но один раз после тяжелой ночной работы решил «согрешить», сел в трамвай и приехал как раз в объятия к товарищу старшему прапорщику, который именно в этот день вошел в карательное настроение. И так всю жизнь.

Однако это частный случай. Что касается случаев усредненных, то большинство тех, кого считают и кто сами себя считают неудачниками, по сути ими не являются. Они как раз лузеры. И молодое агрессивное поколение, чье детство пришлось на конец 1980-х и начало 1990-х, не случайно ввело это слово в наш обиход. Они просто называют вещи своими именами.

Это очень удобно – объявить себя хронически невезучим и ни в чем не виноватым, проливать по себе несчастному крупные слезы. Так самозабвенно оплакивать себя нигде не принято, а у нас это целый культурный пласт. Даже криминальный по своему происхождению русский шансон зиждется на какой-то феерической жалости к себе и ощущении себя жертвой, что довольно давно метко подметил еще Юрий Лотман. Но надо обладать его авторитетом, чтобы иметь право такое сказать. Я им точно не обладаю. Поэтом­у, когда одну свою давнюю статью я начал словами: «Говорят, когда хорошему человеку плохо, из этого получается блюз. Когда плохо плохому человеку, из этого получается русский шансон», – разные сетевые придурки немедленно объявили меня русофобом. Между тем «русский» здесь означае­т не национальность, а культурную принадлежность. Кроме того, если бы этот жанр назвали «российский шансон», я бы так и написал, но его назвали «русским». Моей вины в этом нет.