Юрий Верховский: НЕИЗДАННОЕ И НЕСОБРАННОЕ - 2

Эпистолярная строкаС трудом ложится на бумагу,Над ней работа не легка,Засяду ль я или прилягу.

Строфа VI, стих 5. Редактор – сторонний. См. ниже. Штатные редакторы здесь культурны, образованы, благожелательны и обходительны.IX, 5. Смягчать – собственно даже не смягчать, а упрощать, облегчать, снижать, опошливать. Вывод такой, что для меня в дальнейшем вряд ли будет работа. Ленинградские планы мои подрываются. Однако перспектив и в Москве никаких. Как не кинь, все клин.Х, 5. Редакция – До редакции, вообще до издательства дело еще не дошло, а застряло в предварительной стадии – у рецензента, настаивающего на сокращениях. Этот том, кажется, единственная «канкретная» <так> опора – и та шатается. Не знаю, как жить и как быть. XII, 2, Теплякова – издание отложено; следственно нет договора. Тоже и это подрыв. Не за что ухватиться. «Быт» мой и «самочувствие» в полном расстройстве. За сим кланяюсь низко. Мстислава обнимаю. Здесь я, вероятно, до конца февраля. Подожду, а там видно будет. Порадуйте меня и утешьте, напишите еще и еще. Жду снимка. С новым годом!

(РГАЛИ. Ф. 2558. Оп. 2. Ед. хр. 1738. Эпистолярная строка / С трудом ложится на бумагу … - Жалобы на аграфию – традиционный зачин писем Верховского; ср.: «Только не упрекайте меня за мое молчание – и что другим друзьям писал. Вы спросите у Цявловского, какие две даты стоят в начале и в конце письма к нему» (письмо к Н. Г. Чулковой 27 декабря 1926 / 9 января 1927 // РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. Ед. хр. 452. Л. 1 об.); А. А. Смирнов – знакомый Верховскому едва ли не с университетских лет (а уж точно - со времен «Физы») Александр Александрович Смирнов (1883 – 1962), биография которого до известного момента почти параллельна биографии Верховского (с отдельными совпадениями прямо удивительными – вроде поэтического дебюта в 1905 году или недолгого пермского изгнания), но с радикально отличными траекториями в 1920-х и особенно 1930-х годах. В 1929 году Смирнов присутствовал на юбилее Верховского (Струны. С. 806). Ср.: «Сверх всего этого легла мне на нервы, отняла время, силы и спокойствие длительная распря со «сторонним» (поэзии?) «редактором» Петрарки – небезызвестным А. А. Смирновым. В этой истории – удручающий прогноз дальнейшего» (письмо И. А. Новикову 31 декабря 1940 – 27 февраля 1941 // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 567. Л. 34 об.). В 1940 году социальное положение и научный вес деклассированного вольного филолога Верховского и благополучного профессора Ленинградского университета Смирнова несоизмеримы. О Смирнове помимо статьи в словаре «Русские писатели» см. отличную работу: Эдельштейн М. Ю. Письма А. А. Смирнова к А. А. Ахматовой // Vademecum. К 65-летию Лазаря Флейшмана. М. 2010. С. 580 – 593. «Желанием честей размучен» - Державин. «На смерть князя Мещерского». … Изящной Щепкиной не пара … - т. е. Татьяны Львовны Щепкиной-Куперник (1874 – 1952). «Дух века вот куда зашел!». – Пушкин. «Езерский». … Смягчать Петрарку и Ронсара. - Верховский, слушавший в университете курс А. Н. Веселовского о Петрарке (см. в автобиографии: Струны. С. 730 и некрологе Веселовскому: Весы. 1906. № 12. С. 43 - 45) и сам читавший лекции о нем (Струны. С. 891), регулярно упоминал Петрарку в стихах («Захочешь – и с душой сольются нежно-ярки, / Свободна как она – созвучия Петрарки» и др.) и многократно переводил его стихи (подробности: Франческо Петрарка. Библиографический указатель русских переводов и критической литературы на русском языке. М. 1986 (ук.)); переводить Ронсара Верховского побуждали Гершензон и Вяч. Иванов (см.: «Дальнейшее пишу по уговору с Вяч., так как он все не соберется написать. Он говорил о Вас с Сабашниковым, и С. изъявил охотную готовность печатать Ваши переводы. Известен ли Вам характер его «Памятников мировой литературы»? Вероятно да; итак, выберите что-нибудь такое, что могло бы войти в эту серию, как том или два тома. Хрестоматия (переводная) из Виллона, Ронсара и пр. – можно; еще бы лучше – одно цельное произведение, Ариосто или подобное что-нибудь. Выберите и напишите нам, а остальное мы здесь устроим» (письмо М. О. Гершензона Верховскому 27 мая 1914 // РГБ. Ф. 218. Карт. 1262. Ед. хр. 10. Л. 3 об.; возможно, идея была подсказана строками самого Ю.Н.: «Меня влекут истлевшие царицы, / Владычицы Ронсара и Маро» (из сонета, посланного Иванову // РГБ. Ф. 109. Карт. 42. Ед. хр. 23. Л. 4). В конце 1940-го года обсуждался план издания Петрарки и Ронсара в переводах Верховского; о сложностях с его реализацией он сообщал своему молодому другу: «Посудите сами: ни одно дело, с каким я в этот раз приехал, не удалось, а с выполненными работами - по Петрарке, а отчасти и по Ронсару - вышли неприятнейшие осложнения, с которыми по сю пору я еще не до конца разделался: целая распря, чуть не до рукопашной, с внешним или сторонним редактором (штатные - хорошие и знающие люди). По всему этому вместе - бесконечные хождения, объяснения, волнения, а в итоге - потерянные бесплодно недели, даже месяцы и усталость, доходящая прямо до болезненного состояния» (письмо к Л. Горнунгу 27 февраля 1941 года // РГБ. Ф. 697. Карт. 1. Ед. хр. 8). Издание тогда не состоялось (ср.: «По всем пунктам, на которые я мог рассчитывать – полный провал. Обе исполненные работы – Петрарка и Ронсар – в этом году не выйдут» (письмо к И. А. Новикову 31 декабря 1940 – 27 февраля 1941 // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 567. Л. 34 об.)) ; книга вышла только после войны: Поэты Возрождения. В переводах Ю. Верховского. М. 1948; Мой толстый «юбилейный» том… - В автобиографии 1944 года Верховский вспоминает об этом эпизоде: «<…> незадолго до начала Великой Отечественной войны, в издательстве «Советский писатель» по постановлению Президиума ССП мною была сдана большая одобренная к печати рукопись моей «Антологии» - избранные стихи и переводы за 40 лет литературной работы (1899 – 1940). Война приостановила выход в свет этой книги» (Струны. С. 897). Действительно, в 1940 году был запланирован к выходу ряд стихотворных сборников не вполне ортодоксальных авторов, среди которых – Г. И. Чулков (к тому моменту уже покойный), А. Ахматова и Верховский. Последний описывал в письме к вдове первого ход событий: «На опыте предполагаемого издания моих стихов я убедился, что это – дело очень трудное. Для меня оно, несмотря на предварительную подготовку, за все эти месяцы не подвинулось почти ни на шаг. Только стало очевидно, что сдвинуть что-нибудь может, в сущности, одно прямое распоряжение из Москвы, т.е. московской редакции Советского Писателя – или правления союза. Полной неопределенностью встречено было и мое дело, и вопрос об избранных стихах Георгия. Остается, я думаю, хлопотать, начиная Союзом и уже с книгой в руках. Этим подготовлением я и хотел бы, если позволите, заняться вместе с Вами по приезде в Москву. <…> О других могу сообщить Вам очень мало: слишком устаю от хождений неизбежных, выхожу из дома с трудом, вижусь с немногими и преимущественно в полу-деловом плане. К Анне Андреевне <Ахматовой> никак до сих пор не могу собраться, хотя непременно хочу побывать у нее. От общих друзей знаю, что она здорова и деятельна, живет хорошо. Ждут издания ее стихов, но и тут, по-видимому, дело подвигается медленно» (РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. Ед. хр. 452. Л. 3 – 3 об.). Ср.: «Наконец – том моих стихов («юбилейный»). После нескольких месяцев волокиты – совет: начинать все дело с начала – в Москве. Другой совет – связать его с собранием моих избранных переводов» (письмо к И. А. Новикову 31 декабря 1940 – 27 февраля 1941 // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 567. Л. 34 об.). Вопрос о композиционном соответствии невышедшего тома и книги Верховского «Будет так» (Свердловск. 1943) сейчас не может быть решен. … Вот – редактируй Теплякова. – Тепляков Виктор Григорьевич (1804 – 1842) – поэт пушкинского времени, приобретший в первой четверти ХХ века известную популярность – не без влияния давнего нашего знакомца А. А. Тамамшева, напечатавшего в 1918 году его письма к В. Одоевскому (Пушкин и его современники. Вып. 29. Пг. 1918), за чем последовала даже отдельная – хоть небольшая – монография: Беридзе Ш. Один из забытых. Тифлис. 1920. Верховский включил три его стихотворения в составленную им антологию: Поэты пушкинской поры. М. 1919. С. 181 – 192. В 1939 году возник план подготовки его сочинений в «Библиотеке поэта», который, собственно, и имеет в виду ЮВ., ср.: «Советский писатель <. > предоставил мне подготовку и редактуру Теплякова, он же наконец склонен издать избранные мои стихотворения» (письмо к И. А. Новикову 11 февраля 1940 года // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 567. Л. 32); … не Благой … - стремительно набиравший административную мощь пушкинист Дмитрий Дмитриевич Благой (1893 – 1984) – начинавший, кстати, как поэт-младосимволист. Петр Иваныч … - не понимаю; Тут времени подпал точь-в-точь / Мой Боратынский, мой Евгений. - Верховский занимался биографией и творчеством Баратынского всю жизнь и именно с ним была связана основная часть его ученых огорчений. Начав свои штудии в этой области под руководством А. А. Шахматова в начале 1900-х (см.: Струны. С. 732), Ю. Н. был приуготован к ним самой судьбою – его жена находилась с Баратынскими в дальнем родстве. В 1903 году, встречаясь с родственниками, он заводит разговор на интересующую его тему: «С Анной Ал. <Рачинской> беседовали сегодня много о Баратынском, о вдове Дельвига, о его дочери, которая, оказывается, живет и сейчас в своем имении Тамбовской (кажется) губернии. А. А. думает, что если бы у Рачинских были какие-нибудь рукописи Баратынского, которые можно издать, то они были бы напечатаны в Татевском сборнике. Но писем etc - есть много. Говорил о возможности достать. И о Дельвиге и о Соболевском. Отправившись в Татево, увидеть и прочесть безусловно многое было бы можно. Сын Баратынского, - Лев, который его издавал – часто, по ее словам, бывает в Москве, многое, конечно, мог бы рассказать, но говорят, что он не вполне нормален» (запись 11 декабря 1903 года // РГБ. Ф. 697. Карт. 3. Ед. хр. 38. Л. 23 об. – 24). Вскоре он выхлопотал себе при участии Шахматова ученую командировку в Смоленскую и Казанскую губернию, в имения потомков Баратынского, где сохранялись его бумаги; выявленные и приобретенные им материалы были переданы в Пушкинский Дом, а результаты поездки описаны в: Верховский Ю. Отчет о поездке [в Смоленскую губернию] летом 1908 года. СПб. 1908; год спустя он захотел продолжить работу с этими материалами, но, согласно правилам архива, получил отказ, так что пришлось подавать специальное прошение, которое, впрочем, было удовлетворено: «Доложена просьба Ю. Н. Верховского о разрешении ему использовать те материалы Татевского Архива, которые не имеют отношения к Баратынским и их современникам или, хотя и имеют такое отношение, но не войдут в издание Архива. ПОЛОЖЕНО просьбу г. Верховского удовлетворить» (выписка из протокола хранится среди писем А. А. Шахматова к Верховскому // РГБ. Ф. 218. Карт. 1262. Ед. хр. 16. Л. 13); позже часть разысканных бумаг напечатана им в: Верховский Ю. Н. Е. А. Боратынский. Материалы к его биографии. Из Татевского архива Рачинских. Пг. 1916. В середине 1910-х годов Верховский напечатал две (не считая указанных выше) работы о Баратынском: ″О символизме Боратынского″ (Труды и дни, 1912. № 3. С. 1—9; ср. вариант: Струны. С. 716 - 727) и ″Новые воспоминания о Боратынском″ (Утро России. 1916. 16 апреля. № 106). В 1915 году в Тифлисе вел семинар по изучению его творчества (ср.: «Единственное утешение <в Тифлисе> - семинарий или кружок по Боратынскому – неофициально, 3-4 слушательницы. Я тебе о нем говорил. Но утешение слабое, тем более, что выходит не то, что я хочу» (письмо к Вяч. Иванову 12 апреля 1915 года // РГБ. Ф. 109. Карт. 14. Ед. хр. 51. Л. 34 – 34 об.) В этом же году получил взволновавшее его предложение: «Котляревский предложил мне написать листов десять на тему: Боратынский среди современных ему поэтов» (письмо к М. Гершензону 16 августа 1915 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 30. Ед. хр. 15. Л. 11), оставшееся без последствий. К началу 1910-х годов относится и чрезвычайно грустный эпизод: Верховскому (по протекции Вяч. Иванова, см. черновик его рекомендации: «Просьба относ<ительно> издан<ия> Баратынского» etc // РГБ. Ф. 109. Карт. 8. Ед. хр. 35) было поручено составление и подготовка академического собрания сочинений Баратынского, но он, по своему обыкновению, задержал сроки, отчего редактирование книги было у него отобрано и поручено П. Щеголеву, а потом М. Гофману (подробнее см. комм. Т. И. Краснобородько к письмам М. Л. Гофмана к Б. Л. Модзалевскому // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 2000 год. СПб. 2004. С. 206 – 207 и особ. 218). В середине 1920-х он делает несколько докладов о Баратынском (см. выше, в комментарии к первому ст-нию к Цявловской). В начале 1930-х годов возник проект двухтомника стихов Баратынского в издательстве «Academia”, растянувшийся на много лет. 20 октября 1931 года Ю.Н. выехал из Москвы в Ленинград имея в виду, среди прочего, работу с бумагами Баратынского; впрочем, жизнь внесла свои коррективы: «Пока что за Баратынского не принимался, а за Достоевского – едва-едва» (письмо к Горнунгу 23 октября 1931 // РГБ. Ф. 697. Карт. 1. Ед. хр. 8. Л. 6 об.). Работа над изданием продолжается всю первую половину 1932 года: «А сейчас очень много сижу каждодневно над мелочами к тексту и комментариями Баратынского – и это успокоительно действует на нервное мое состояние» (ему же – 27 марта 1932 // Там же. Л. 13 об – 14; ср.: «Для начала – о делах литературного порядка – скажу, что приобретаю некоторое спокойствие и внутреннее равновесие, когда часами копаюсь в мелочах и подробностях вокруг да около Боратынского. <. > Подготовительных карточек для комментария <. > набралось у меня. вершка полтора, а то и два. Занятие душеспасительное, хотя предаюсь ему, к сожалению, не только днем, но преимущественно ночью: сон у меня опять разладился». – Письмо И. А. Новикову 8 марта 1932 года // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 566. Л. 56 об. ). 17 июля 1932 он сообщал Бонч-Бруевичу: «Сейчас беда моя в том, что болезнь надолго задержала меня в Ленинграде – и до сих пор задерживает, не дав мне довести до конца и той работы, ради которой я приехал – издания Боратынского» (РГБ. Ф. 369. Карт. 250. Ед. хр. 18. Л. 3). К осени стало понятно, что в срок книгу сделать не удастся и он стал искать возможности отсрочки: «Первый срок представления I тома был 1-го июня . К этому времени я наработал правда очень много, несмотря на все препятствия, но ясно видел грозившее мне банкротство – написал приятелю моему <Б. Л.> Лопатинскому – художнику, бывающему в издательствах и имевшему возможность поговорить с Каменевым – о чем я и просил его <. >» (письмо И. А. Новикову 21 августа 1932 года // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 566. Л. 56 об.) В 1933 году он сообщал И. Томашевской о ходе работы: «Я очень Вам благодарен за известия об автографах Баратынского. Текстов из альбома Яковлева буду ждать с нетерпением, пока – в Ваших копиях. Что касается заявления о снимках, мне придется немного подождать: приблизительное число снимков и стоимость их мне нужно обозначить в записке для издательства, по которой уже напишут заявление» (письмо 24 октября 1933 // РГБ. Ф. 645. Карт. 35. Ед. хр. 71. Л. 1). Одновременно он готовит для «Звеньев» работы «Неопубликованное стихотворение Баратынского» («Вот верный список впечатлений»), «Баратынский и цензура», «Ряд неизданных писем Баратынского и близких к нему лиц». В 1934 работа над томом еще в разгаре: «Наконец я получил от издательства Academia заявления в ИРЛИ и в Фотолабораторию относительно снимков с черновиков Баратынского <…> Я Вам глубочайшим образом признателен за новые тексты стихов и писем Баратынского и за сопровождающие их замечания. С своей стороны, к сожалению, нынче ничем, кажется, не могу Вам услужить. Я поглощен сводкой и окончательным редактированием своих примечаний к Боратынскому и подавлен их разростанием. Решил, что надо когда-нибудь остановиться в собирании матерьяла» (письмо Томашевской 6 января 1934 года // Там же. Л. 4 - 5; ср.: «Целиком погруженный в работу по Баратынскому для изд Academia, я здесь заканчиваю сверку по рукописям» (письмо из Ленинграда Бонч-Бруевичу 10.3.1934 // РГБ. Ф. 369. Карт. 250. Ед. хр. 18. Л. 5)). В 1935 году работа входит в заключительную стадию «Мой Боратынский будет печататься здесь, в Ленинграде, на-днях сдают в типографию. Послезавтра увижусь с М. П. Сокольниковым, который привез сюда эскизы титульных листов и пр.» (2 мая 1935 – И. А. Новикову // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 567. Л. 8 об.), но к осени в дело вмешиваются обстоятельства непреодолимой силы: «Но не так давно плохо повернулось главное дело – с Боратынским. Настроение мое, разумеется, сильно упало. Суть, по-видимому, в том, что решение издательства перейти к упрощенным изданиям поэтов вошло в силу и распространилось на тома, уже находящиеся в работе. Мне не прислали корректуры в гранках, а на мой запрос из Ленинграда ответили, что велено верстать один текст и верстка будет готова через месяц»; «Забросил в эти дни и Боратынского. О том, чтобы обратиться в Академию Наук с планом переработки моих комментариев в книгу, я сам уже думал, но это пока придется отложить и сделать со временем: ведь у меня начат сними разговор об издании писем Боратынского и материалов к его биографии. В течении ноября я обещал представить подробный план, разработанный, большого тома» (письма Новикову 10 и 19 октября // Там же. Л. 11, 13 об. – 14). Монография о Баратынском, выросшая из комментариев к собранию Academia и книга писем Баратынского (ср. ее характеристику в описании рукописной части автобиблиографии Ю.В.: «Письма Е. А. Боратынского. С введением и примеч. Полное собрание (около 100 ранее неизданных)» // РГБ. Ф. 697. Карт. 3. Ед. хр. 36) остались неизданными, равно как и упомянутый двухтомник; гранки комментариев к 1-му тому сохранялись в библиотеке «Муранова» (NB уцелели ли при недавнем пожаре? спр. у allinn )) .

Коль хочешь плакать, плачь, но плачь один:Пускай другой не ведает, какоюТы болен неизбывною тоскою,И каждый тащит молча груз годин.

Расширишь ты внимательные веждыИ к вечеру приляжешь отдохнутьПод сенью утешительной надежды.

(РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. Ед. хр. 452; адресовано Надежде Григорьевне Чулковой (1874—1961), писательнице и переводчице, вдове Георгия Ивановича Чулкова. Приложено к письму ей от 9 марта 1940 года из Ленинграда: «<…> позвольте дополнить письмо мое, или речи мои о себе, двумя последними моими стихотворениями. Пусть они Вас несколько развлекут в людном Вашем уединении и, хочется думать, найдут себе отклик» (Там же. Л. 3 об.; первое из двух – «Даны простые чистые радости…»). Н. Г. Чулкова – адресат ст-ния Верховского «Посеребренный лук Диана…» (Струны. С. 19; предположение о том, что она же - адресат ст-ния «Душистый дух черемухи весенней…» (Там же. С. 104) кажется мне неосновательным).

Анне Петровне Остроумовой-Лебедевой

В воспоминании останется живаОсенняя пора семнадцатого года,Ширь безмятежная – кристальная Нева,Чиста и радостна, просторна, как Свобода.

Так счастье общее всех творческих сердец,Служа народному святому бескорыстью,Согласно с яркою магическою кистьюНавек отпечатлел тончайший Ваш резец.

8 июня 1951 Москва

(РНБ. Ф. 1015. Ед. хр. 1079. … тончайший Ваш резец. Из многочисленных графических работ Остроумовой-Лебедевой, подпадающих под это описание, наиболее примечательна папка литографий «Петербург» (Пг. 1922; воспроизведена здесь; формально, конечно, это нонсенс – литографию резцом не делают) и сюита цветных гравюр на дереве, воспроизведенная автотипией в монографии: Бенуа А., Эрнст С. Остроумова-Лебедева. М.-Пг. 1924)

Всегда из моего окнаМне надоедливо виднаСлепая серая стена,Одна она, она одна.

Не нужны высшие края:Вот здесь, улыбки не тая,Поймет, возьмет мечта твояПростую радость бытия

4. IX. 1952Москва

(РГАЛИ. Ф. 2558. Оп. 2. Ед. хр. 1738)

Никогда не просыпатьсяБез насильственных толчковНе сынишки или братца,А чертовских кулачков, -

Разлетятся чертенятаСловно листья в ноябре!Ах, и так душа измята:Плохо сплю в своей норе.