«Журналистика востребована. Просто ей нужно заниматься. »

Специальный корреспондент Lenta.ru, один из лучших репортеров России — о возвращении «в поля», соревновании с «телевизором», и Челябинской области, которая живее, чем сама о себе думает.

— Юрий, с одной стороны, у вас работа, которой многие в нашей профессии завидуют — в качестве специального корреспондента вы постоянно в разъездах по нашей стране, а люди и истории — лучшее, что есть у нас в профессии. С другой стороны, все больше разговоров о том, что профессия журналиста, собственно журналистика у нас деградирует все сильнее.

— У кого деградирует — у того деградирует. У кого нет — у того нет. Что касается меня лично, с огромным удовольствием после десяти лет, проведенных в качестве начальника (возглавлял отдел политики в «Московских Новостях», отдел «Общество» в журнале «Огонёк», был выпускающим редактором в Русской службе «Радио Свобода» и на сайте Общероссийского народного фронта), я, когда на Lenta. ru стали создавать отдел «Регионы», пришел и вновь надел репортерские ботинки.

— Это было уже на «новой» Lenta.ru?

— Да. Не стану говорить о коллегах и товарищах со «старой» «Ленты» (напомним, в 2014-м году владелец поменял тогдашнего главреда издания Галину Тимченко, которую сменил Алексей Гореславский. Вместе с Тимченко редакцию покинули многие ведущие журналисты — прим. редакции), но «матушкой-Россиюшкой» там, к сожалению, по сути, никто не занимался. Отдела регионов не было — соответственно выстраивалось и отношение к повседневной региональной повестке. А, как показывает практика, именно на местах, в регионах происходит все самое интересное. И с точки зрения собственно журналистики, живой журналистики, эта работа самая плодотворная.

— Вы хотите сказать, что наш брат журналист обленился, причем вместе с руководителями СМИ?

— Смотря какой брат-журналист, смотря у какого начальства. Алексей Гореславский, приняв «Ленту», поняв, что этого направления не хватает, начал над этим целенаправленно работать. И, повторюсь, я с большим удовольствием ушел из «начальства» в спецкоры, в репортеры.

— Это не дауншифтинг своего рода?

— Нет. Ни в коем случае. Ведь теперь я работаю, имею за плечами багаж, опыт руководящей работы, навыки, понимание, да и определенный статус (хотя кому он «в полях» интересен, этот статус). Словом, «оптика» немного другая (улыбается).

Что же до профессии в целом, то никуда журналистика не делась. Все равно люди читают. Читают, например, проклинаемые многими авторские колонки. Мол, сидит колумнист на диване, всякую фигню из пальца высасывает. Ну, знаете, смотря что за колумнист, и смотря что откуда высасывает. Количество просмотров у того или иного автора говорит само за себя.

Вы можете любить или не любить Георгия Бовта, Дениса Драгунского, Александра Привалова, Наталью Осс, да хоть бы и Юлию Латынину. Но на это есть спрос.

Как выяснилось, спрос, и очень хороший, есть и на репортажи с мест. Мне очень неприятно об этом говорить, но я чувствую себя крайне неудобно, когда оказываюсь единственным «пишущим» журналистом из федеральных СМИ на таких событиях как, например, катастрофа на шахте «Северная» в Воркуте. Я не про ТВ — камер-то как раз хватает. Но «пишущих» нет. Тех, которые протопают своими ножками, послушают своими ушками, посмотрят своими глазками, и с наглым взглядом и гордым задом проходят на закрытые совещания. (улыбается).

Но, повторюсь, мне очень неудобно быть там одному. Одному на шахте в Воркуте, одному на Сямозере в Карелии (в июне этого года там трагически погибли 13 детей — прим. редакции). Впрочем, в Карелии пишущие коллеги из Москвы появились — но чуть погодя.

— Неудобно перед кем? Перед местными жителями?

— В том числе перед ними.

— А за что неудобно? За то, что федеральные СМИ и их журналисты и редакторы обленились, а директора зажилили командировочные?

— Насчет командировочных — денег в СМИ действительно стало значительно меньше, кризис в экономике очень сказался. Но все равно есть два подхода к таким вещам. Первый — это то начальство, которое рассуждает примерно так: «А чего туда посылать корреспондента — все равно все это уже есть в телевизоре, и что мы там делать будем?». И второй — те, которые говорят: «Хочешь поехать? Езжай! Возможно, ты на месте найдешь то, чего нет в телевизоре». Мне, как понятно, больше по душе вторые (улыбается). Хотя, конечно же, это всегда определенный риск — а вдруг не получится.

Лично мне в этой работе немного помогают соцсети, тот же facebook, его повестка.

Принято считать, что время от публикации до реакции на нее снизилось до минимума — до часов, минут, секунд. На самом деле ситуация обратная: реакция все чаще следует раньше публикации.

Вот простой пример. Когда нам говорят в телевизоре, что, например, произошла катастрофа на угольной шахте, что было три взрыва, в соцсетях уже назначают виновных — «кровавого Путина», Обаму, еще кого-то. А заодно начинают умничать, рассказывая, что второго взрыва не было, что 26 погибших шахтеров можно было спасти, потому что несколько лет назад в Чили было отрезано завалами 33 шахтера, и их спасли через много дней (забывая, правда, при этом, что в Чили шахта была медная, а не угольная, и там был завал породы, который можно разгрести, а не взрыв метана и угольной пыли).

Тебя не слушают и не читают ровно до того момента, пока ты не оторвешь задницу от стула, не поедешь на место и не привезешь оттуда «доказуху». Зато когда ты привозишь «доказуху» — тебя начинают читать, слушать. И это дает те самые сотни тысяч просмотров, за которыми бегают эффективные — и прочие — менеджеры в любых СМИ.

Подытоживая — ускорившийся мир, ускорившаяся реакция, даже обгоняющая собственно новости, привела к всплеску спроса на старую добрую качественную журналистику.

Да, мир поменялся, технологии поменялись, но смысл журналистики хоть и приобрел новые черты, но во многом все тот же — это все та же журналистика факта, которая больше репортерская работа, и журналистика мнения, впечатления, которая больше колумнистическая. И совсем замечательно, если автору удается совмещать их в одном материале — авторской интонацией, выстраиванием имеющихся фактов, описательными нюансами и так далее.

Приведу еще один пример. В конце марта этого года в Сирии геройски погиб офицер российской армии, старший лейтенант Александр Прохоренко, который, оказавшись в окружении, вызвал огонь на себя. Лейтенант был из Оренбургской области, причем из далекого ее района. Так вот, между сообщением об имени погибшего офицера и пересылкой материала с его малой родины в редакцию «Ленты» прошло всего 24 часа. За которые вашему покорному слуге надо было долететь до Оренбурга, добраться до деревни Городки Тюльганского района, поговорить с людьми, написать материал.

Правда, я ехал не совсем вслепую. Работа в отделе регионов дает много плюсов. В том числе — связи по всей стране. Годом ранее я ездил в Екатеринбург на «Иннопром», где познакомился с губернатором Оренбургской области Юрием Бергом. Мы поговорили, причем даже не для публикации, и он на прощание сказал: «Если нужна помощь — обращайтесь». Так вот, как только выяснилось, откуда погибший офицер, я набрал номер приемной губернатора, представился, напомнил обстоятельства знакомства. И через 20 минут мне перезвонил его пресс-секретарь, который, поскольку авиарейс из Москвы ночной, предложил скоротать время до утра на диванчике в приемной главы региона. Скоротал (улыбается).

Поехали на место. К родителям не пошел, разумеется. К ним даже губернатор зашел один, без свиты — на пятнадцать минут. И надо было видеть, с каким лицом вышел. Я отработал, что называется, по-советски — отправился в школу, где учился Прохоренко. И там нашел то, что было нужно — учебник по истории древнего мира за пятый класс с той самой Пальмирой на обложке, стихотворение Константина Симонова «Сын артиллериста». Поговорил с учителями истории, литературы, с классным руководителем парня, замечательным учителем физики. Который рассказал мне, что у него учился еще отец Прохоренко. И объяснил, что считать подвиг офицера героическим порывом — значит оскорбить его память. У мальчика все всегда было по-умному, он еще в школе всегда четко просчитывал все последствия своих действий и поступков, и абсолютно точно понимал, на что он идет.

И вот когда ты показываешь такие истории, такие нюансы, детали — тебя будут читать. Несмотря на то, что телевидение всегда оказывается ближе, и уже там побывало до тебя. К тому же с большим материалом мы успели быстрее — на ТВ «длинные» репортажи пошли в итоговых выпусках за неделю, а мы, повторюсь, сработали за 24 часа. Нужно ли это читателю? Количество просмотров говорит об этом нагляднее всего — тот репортаж собрал около 200 тысяч.

Люди хотят читать, люди хотят понимать, что происходит, прежде всего понимать то, что находится в повестке, в том же самом телевизоре. Только нужно это сделать лучше, чем показывают в телевизоре.

Или взять моего коллегу Евгения Бабушкина, который поехал в одну замечательную страну, поставляющую беженцев в Европу, и прошел с ними весь этот трехдневный путь, после чего выкладывал наблюдения в нескольких репортажах. Разве это плохо? Это отлично! Разве этого не было в телевизоре? Было! Те же страны, те же беженцы. Но репортерский взгляд придает совсем другой оттенок, и его прочитали все.

Не надо бояться телевизора. Не надо бояться побить телевизионщиков на, казалось бы, их же поляне.

— Не надо бояться заниматься журналистикой?

— Спрос на журналистику есть. Только ей заниматься надо. Во всех смыслах. Удовлетворять этот спрос. Хотя опять-таки — не у всех сейчас есть деньги, не все готовы рисковать и вкладываться в это.

Но тем не менее, давайте посмотрим.

Новостная журналистика осталась? Осталась. Снимаю перед новостниками шляпу — это совсем другая профессия, нежели моя. Тут как в легкой атлетике — есть марафон и 10 тысяч, а есть спринт — 100, 200, 400 метров. Разные истории, хотя обе — бег. Стандарты в новостной журналистике растут постоянно — нужно быть все оперативнее, комплексней в выдаче информации. И при этом сейчас новый бум новостных агентств!

Журналистика, связанная с видео? Тем более! «Входной билет» снизился — у всех камеры в телефонах, каждый суслик тут агроном. И возможно снимать такие вещи, которые не делают «в телевизоре».

С «традиционной» журналистикой, тем же репортажем, все несколько сложнее. На мой взгляд, ее несколько «раскидало», прежде всего идеологически. Потому что есть репортаж, допустим, официального телеканала, а есть репортаж, к примеру, либеральной газеты. И на них, конечно, надо включать «фильтры». А еще для репортера очень важно НЕ ПОНИМАТЬ, ЗА ЧЕМ ИМЕННО ты едешь, не знать, что в итоге может получиться. И дать возможность читателю делать свои выводы.

Но, при всех проблемах, «традиционная» журналистика никуда не делась.

— Вам, «федералам», все-таки намного легче — объем новостного поля в разы больше, чем у нас, «регионалов».

— Ну, заметки, например, ведущих уральских интернет-ресурсов вполне себе говорили о том, что на самом деле никакой «провинции» сейчас нет. Да, есть определенная идеологическая «заряженность». Но она есть и здесь, в Москве. Есть, скажем так, определенные вещи в концепции изданий, связанные с пожеланиями учредителей-инвесторов. Их на местах меньше, и их интересы проявлены, выражены в СМИ сильнее. Но последнее время показывает, что как раз из регионов можно увидеть больше, чем из столицы.

Есть прекрасный пример — информагентство, в котором ребята, сидя в Мурманске, очень хорошо «закрывали» весь северо-запад России. Регион, который, замечу, несколько больше Мурманской области. И были оперативнее и интереснее, четче и яснее даже грандов Санкт-Петербурга (а грандов там много). И это мы еще не совсем представляем, что творится, например, на Дальнем Востоке. Просто потому, что когда они работают, мы еще спим. И получаем срез только когда просыпаемся.

Так что всё везде есть. Да, денег стало меньше. А вот светлых голов — даже больше. И, к счастью, не все эти светлые головы сегодня рвутся в столицу.

— В скольких регионах России удалось побывать за время спецкорства?

— В этом году? Десятка полтора объездил. А за все время — примерно в половине. Совершенно не охвачен, к сожалению, Дальний Восток. Зато в этом году удалось на несколько недель приехать в Якутию.

— Насколько разные регионы похожи друг на друга, а чем отличаются?

— Сходства есть. Пока есть единый язык, единая система образования, единый телевизор — общего много. Хотя, конечно, и разнообразия хватает, прежде всего в национальных республиках.

— Это разнообразие — разное?

— Смотря где. Национальные республики, безусловно, явление из разряда «государство одно, страна другая». Северный Кавказ — это несколько разных стран. Якутия — просто другая планета. Бурятия — совсем что-то свое. И даже, например Карелия — это все по-своему. Когда есть культ такого местного камня шунгит, которого больше нет нигде в мире.

Но все-таки, как мне кажется, пока больше того, что всех объединяет. И для этого проклинаемый всеми Андрей Малахов делает на порядок больше, нежели любые кабинетные спецы по национальной и региональной политике.

— Жестоко. Ведь объединение страны вокруг шоу Малахова — это объединение вокруг не чего-то возвышающего, а вокруг принижающего.

— Нет. Это некая медиана, скорее. Примерная серединка, которую можно не любить, и даже нужно не любить. Но, повторюсь, это делает страну единой. И не только нашу страну. Не надо думать, что Опра Уинфри работает в США тоньше и лучше Малахова, и исключительно для высоколобой публики. Ничего подобного.

Так что — терпимее надо быть к людям. Людей все равно больше.

— Сколько раз вы были в Челябинской области?

— С осени прошлого года раз восемь, наверное.

— Чем мы похожи на другие регионы, а чем отличаемся?

— (после раздумья). Вы — миф. Мощнейший промышленный миф. Мы все помрем, а вы всё еще будете Танкоградом. Ничего круче в истории нашей страны, чем война и полет в космос, с 1917 года пока не случалось. И слава Богу. У вас уже танки не делают, а вы все равно Танкоград.

Второе — вы всё равно Урал.

— Южный Урал.

— Возможно. Но вы сначала по этому поводу домахайтесь с Оренбургом (улыбается). А то у нас уже есть в России несколько «столиц Поволжья».

Наконец — то, что для вас сделал телевизор. За это можно благодарить, можно проклинать. Но «суровые челябинские мужики». Образ приклеился.

Челябинск гораздо лучше приклеивает к себе образы и мифы, нежели большинство других регионов России.

— Хорошо ли это?

— Если нормально использовать — привлекать, вкидывать новые проекты, идеи, «движуху», заполнять это замечательное пространство содержанием — можно очень мило жить.

Чем отличаетесь? У вас в области есть политика.

— Да ладно?!

— Да! Есть, и еще какая. У вас есть куча интересантов — Аристов, Алтушкин, Юревич, Магнитка, Дубровский (отдельно от Магнитки).

Где много интересов, там есть политика. А как шикарно прошли праймериз?

— Со скандалами, с подсиживанием, с выжиманием.

— Ребята, даже если это и так — скандал на ровном месте не возникает. Они бывают там, где есть жизнь. А на кладбище скандалов нет. Вы, челябинцы — не говорю, хуже или лучше, но точно живее, чем сами о себе думаете.

Подписывайтесь на нас в соцсетях и будьте в курсе самых интересных событий Челябинска и области