"Пушкин глазами американца". Светлый вечер с Джулианом Лоуэнфельдом (28.09.2016)

У нас в гостях был американский поэт, драматург, судебный юрист, композитор и переводчик Джулиан Лоуэнфельд.

Мы говорили о том, как иностранец воспринимает русскую поэзию, как творчество Пушкина повлияло на жизнь и мировоззрение нашего гостя.

К. Мацан — «Светлый вечер» на радио «Вера», здравствуйте. В студии моя коллега Аллам Митрофанова и я — Константин Мацан.

А. Митрофанова — Добрый «Светлый вечер», дорогие друзья. И я с удовольствием хочу представить нашего сегодняшнего гостя. У нас в этой студии бывают самые разные люди и из разных точек света, и сегодня здесь, в кресле наших гостей, сидит американский поэт, драматург, между прочим, судебный юрист и, как вас называют за глаза, дорогой Джулиан, — «адвокат Чебурашки». Но здесь вы сегодня присутствуете в другом качестве, вы переводчик с восьми языков, и один из языков, с которых вы переводите — русский, вы переводите с русского на английский, причем не просто переводите, а переводите, например, поэзию Александра Сергеевича Пушкина. Дорогие наши слушатели, Джулиан Лоуэнфельд сегодня в нашей студии, здравствуйте.

— Здравствуйте, и иногда с английского на русский.

Джулиан Генри Лоуэнфельд. Родился в 1963 году в Вашингтоне.

С отличием окончил Гарвардский университет, стажировался в Ленинградском государственном университете. Получил диплом юриста.

Будучи специалистом по защите интеллектуальной собственности, неоднократно представлял интересы российских киностудий в суде, в том числе Союзмультфильма, Мосфильма и Ленфильма, за что в шутку именуется «адвокат Чебурашки».

Поэт, драматург, композитор, считающийся одним из лучших переводчиков произведений Пушкина на английский язык.

Перевел и поставил «Маленькие трагедии» Пушкина в Центре искусств Михаила Барышникова в Нью-Йорке.

В 2012 году перевел на английский книгу «Несвятые святые».

За литературные и переводческие труды награжден различными международными премиями.

— Дело в том, что когда мы говорим о золотом стандарте русской литературы, куда, безусловно, для человека с русскими корнями включен А. С. Пушкин, мы замечаем, что люди, принадлежащие другой языковой культуре, они не очень понимают, о чем идет речь. Толстой, Достоевский, Чехов — здесь все понятно, а вот Пушкин, какое место ему отведено? И проблема в том, что переводить стихи, действительно, очень сложно, поэтому Пушкин — это трудно конвертируемая наша национальная валюта, а вы делаете тот труд, который помогает понять, что это такое.

— Потому что, я уже немножко сам русский, поэтому я его люблю как родного, он — наше все, он — Солнце нашей поэзии. Я чувствую себя уже немножко, не то, что даже немножко. я в душе русский. Я и принял православие, думаю, мы об этом поговорим, и поэтому я его чувствую, он, можно сказать, и во многом мой учитель. И все-таки при этом мой родной язык — английский, вот так повезло мне, что я могу хоть чуть-чуть передать эти мурашки, эту магию, это ощущение полнейшей гармонии с мирозданием, с Божеством.

— Давайте с этого момента поподробнее. Вы, наверное, знаете это ощущение, которое у нас, у русских, есть от Пушкина. Проблема с Пушкиным, собственно, только одна — Пушкин — наше все! Это как, знаете, когда мы рождаемся с каким-то набором стандартов, ведь есть золотой стандарт, Пушкин туда входит. У нас настолько замылены глаза, когда мы читаем его стихи, «Евгения Онегина». Для нас это настолько естественно, настолько часть нашего сознания, что мы не воспринимаем это как что-то сверхъестественное, гениальное, как феномен.

— К сожалению. потому что на самом деле, это и есть некая такая, я не хочу сказать белая магия, я хочу сказать это проявление, действительно, проявление сразу и Божества, и вдохновения, и жизни, и слез, и любви. Пушкин — это то особое светлое состояние, при котором чувствуешь себя связанным с какими-то другими формами бытия, понимаете. Нежность, доброта, стройность, светлость, игривость, и восторг, и вдохновение, и сострадание — и это все норма, то есть это такие чудеса обыкновенные, можно сказать.

К. Мацан — Вы помните первое стихотворение, которое вас поразило у Пушкина? С чего вы начали знакомство с ним?

— loved you once, and still, perhaps, love’s yearning Within my soul has not quite burned away. But may it nevermore you be concerning;

— Я не хочу печалить вас ничем.

Д. Лоуэнфельд — I would not wish you sad in any way.

My love for you was wordless, hopeless cruelly, Drowned now in shyness, now in jealousy, And I loved you so tenderly, so truly, As God grant by another you may be.

— «Как дай вам Бог, любимой быть другим», потрясающе, вы даже ритм сохранили.

— А как же без этого.

— «Я вас любил, любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем. »

— Как же без ритма, как же без этого, надо, чтобы собака поняла, правда.

— Русская собака поймет.

— Очень хорошо поймет.

— Ритм — это магия, ритм — это. слушайте, когда я был маленьким, я не помню, мне было 7-8 лет, я услышал великого профессора Уильяма Стенфорда из колледжа Тринити в Дублине в Ирландии, он читал «Одиссею» на древнегреческом.

— Это один из ключевых дней в моей жизни, я понял, что такое поэзия. Я не понимал ни единого слова, но, вы знаете, я понял, почему греки, древние греки, читали варварам сначала Гомера, еще до христианской эпохи, а уже после, при Византии, им читали Евангелие, варварам даже читали вслух, звучание есть значение во многом, правда?

— Вот смотрите, русскому читателю, в принципе, более или менее понятно, почему Пушкин — это поворот в русской культуре. Просто моно посмотреть на язык, которым писали и говорил до Пушкина, тоже красивый, понятный, но более архаичный.

— «А сей остров есть Любви, и так он зовется,

Куды всякой человек в свое время шлется».

Тредиаковский, задолго, правда, до Пушкина, за сто лет, но тем не менее.

— Но поэзия Ломоносова, да даже, в принципе, Жуковский более сложный, более старый, скажем так, язык. И нам понятно, почему на это фоне пушкинский язык — это полет, это ясность и глубина одновременно, это тот язык, на котором мы говорим.

— Как на этом фоне вы работали с языком Пушкина? Какой эквивалент в английском приходилось для этого искать?

— Ну, Меня некоторые критики ругали, что же в ваших переводах Пушкин звучит как Китс, я сказал: «Спасибо большое»

— Если Пушкин как Китс и Шелли.

— Ну, так они современники, все правильно, должно быть так, он не должен звучать как Аллен Гинзберг, должна же быть музыка. Я как музыкант без музыки не мыслю, я вообще консерватор в этом плане.

— Джулиан, давайте по порядку. Расскажите, пожалуйста, о том, как вы заразились этой бациллой? Пушкиным, русской литературой, русским языком?

— Вы же, я так понимаю, до второго курса Гарвардского университета, где вы успешно учились на юриста, будучи потомственным юристом, не помышляли себя в этой плоскости, как это случилось? Какое яблоко вам упало на голову?

— Как вам сказать, мой прадедушка был непросто, как говорится, русофилом, он был переводчиком Льва Николаевича Толстого. Это такое наследие, и вот дом в Берлине, я борюсь, пытаюсь сделать так, чтобы хотя бы доска была памятная. В этом доме жил Набоков потом, снимали комнаты потом Набоковы у Лоуэнфельдов.

— Какое у вас долго филологическое прошлое.

— И в этом доме жили, приезжали и Шаляпин, и Рахманинов, и Кусевицкий, и кто там только не был. И он дружил с Немировичем-Данченко, вот такое великое, замечательное наследие у прадедушки. И вот пришли фашисты к власти, наши уехали оттуда. Русский язык неимоверно сложный, они выучили английский, начали заниматься свои делом, и все это было забыто, поэтому никто в доме не говорил по-русски, более того, я вырос во время холодной войны. И мое внезапное желание выучить русский язык, при этом был полный отказ работы со спецслужбами, это было встречено никак нехорошо, но так и быть. Многие уже знают эту историю. Я реально спешил, причем, обычно, когда спешишь куда-то, опаздываешь, ни на что не обращаешь внимания, вообще ни на что, закрываешься от всего и все сознание превращается в стрелку «я бегу туда». Так и было, я спешил на уроки экономики, это был, конечно, нелюбимый мой предмет и, вдруг, у ворот, как раз на Гарвардской площади (прекрасные старые ворота, это старейшая часть Гарвардского университета, здание, которое построено в 1720 году) какой-то бард пел Булата Окуджаву «Пока земля еще вертится».

— Да, на русском, я даже не знал, что это за язык. Я, правда, не знал, что это за язык. Я подошел, спросил: «What language is that?» , он даже не знал, что я ему уговорю, он просто сказал: «русский». И я понял русский он, я понял, что надо выучить русский язык, я не знал, о чем он поет даже.

— Я просто чувствовал, что это мое..и спасибо ему, ну Булат Окуджава — это очень пушкинский бард.

— Это правда, но сработала та методика, которую древние греки опробовали на варварах.

— Звучание есть значение.

— Я не отношу людей англоязычной культуры ни в коем случае к варварам, не нужно тут параллели искать.

— Ну, немножко варвары, ничего страшного.

— Мы тоже в чем-то варвары, причем, будь здоров как.

— И вот просто так редко бывает в жизни, когда ты от всей души что-то знаешь, именно вот в этих моментах, я бы сказал, и есть проявление Всевышнего в нашей жизни, и главное, не окаменеть, быть открытым этому, то есть Он дает знаки, надо идти, да, понятно, сложно, трудно, но сложнее, если не выслушать этого. Вот сердце знает. Если я вам скажу: " А покажите на себя«, именно в эту точку покажешь, не покажешь себе на голову, сердце умнее.

— Не окаменеть — вы говорите. Знаете, что касается как раз таки русской литературы и конкретно Пушкина и его места в ней, он же часто у нас, знаете, как монумент такой в сознании.

— «Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастет народная тропа»

— Да, примерно так.

— И забывают при этом, что это почти джаз. У Пушкина это импровизация на оду Горация. Есть, если хотите, более верный перевод у Ломоносова, почти дословный, у него все правильно «И славен буду я, доколь Великий Рим владеет светом», а как у Пушкина? " И весь я не умру, доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит" вот разница-то, вот в чем Пушкин наш, я бы сказал. Точно, мой, наш.

— Вы знаете, вы со стороны смотрите, вернее, уже, безусловно, не со стороны, вы изнутри смотрите на русскую культуру, но это ваше ценнейшее открытие, то, к чему мы привыкли, как к какой-то константе нашего бытия, как к памятнику, такому запыленному монументу, он всегда есть и есть, его можно двигать туда-сюда, его можно, в конце концов, оставить, он никуда не денется. Для вас это стало открытием космоса.

— Один из моих замечательных друзей, учитель, безусловно, величайший пушкинист, вы, конечно же, знаете работу Валентина Семеновича Непомнящего.

— Безусловно, конечно же.

— Вот, и он пишет, у него замечательная есть статья о том, вот именно как учат в школе, и получается у них «мямляние», они не понимают, что они читают, они не понимают, о чем, они не понимают связи — «нерукотворный» — это откуда? — это из Евангелия, это он говорит, что не мирская власть, а духовная власть над нами, и «не оспаривай глупца», вот не туда вы идете, не это нужно. Была бы моя воля, я бы просто попросил бы детей, которые знакомятся с поэзией, хотя бы сначала на прозе высказать, что происходит, что автор хочет сказать? «Как дай вам Бог любимой быть другим» — что это? Что это значит? Причем когда это делается, мы начинаем чувствовать все подводные камни, ведь у Пушкина очень странную вещь, я вам могу сказать, потому что мне часто приходится декламировать стихи Пушкина, как только вы говорите одно — вы чувствуете всю глубину, которая идет противоположно. Это как океан, в котором есть Гольфстрим, который несет тепло Европе, и прямо под Гольфстримом есть Лабрадорское течение, которое в обратную сторону течет — это холод Америки, чтобы рыба расплодилась. То есть, с одной стороны: «Не хочу печалить вас ничем» — ой, какой хороший, при этом я слышу нотку упрека, все-таки ХОЧУ вас печалить, потому что вы меня здорово опечалили своим отказом.

— Джулиан Лоуэнфельд, поэт, переводчик, драматург, специалист по поэзии Пушкина и по русской литературе, переводчик на английский, с английского, сегодня проводит с нами этот «Светлый вечер». Смотрите, на Западе, когда говорят о русской литературе, конечно, в первую очередь, как правило, как раз говорят о Достоевском, Толстом, наверное, в плане драматургии говорят о Чехове, и какое на этом фоне место может или должен занимать, как вам кажется, Пушкин для мирового читателя? Нужно ли, чтобы чувствовалось, что для русских это «наше все», по-моему, как говорил Толстой: «Чем национальнее, тем универсальнее», как не парадоксально, или это будет так, что в России был такой поэт, в 19 веке он писал, они его очень любят, но вот это для них.

— Все эти вопросы о целевой аудитории на меня наводят просто уныние, я иду за красотой, я бы вам сказал так, я и Достоевского люблю, и Толстого люблю, и Чехова, безусловно, люблю, а Пушкин для меня, конечно, светлее всех. Но я и Лермонтова люблю: «И Верится, и плачется, и так легко-легко», это все должно стать известно. Вообще, чем больше мы будем знать на Западе об этих светлых, русских гениях, тем труднее будет верить в пропаганду, которую выпускает, не будем говорить кто.

— Не будем говорить о пропаганде.

-Ну, вы знаете, когда вы понимаете это, когда Пушкин у вас в душе — невозможно ненавидеть Россию, когда Пушкин у вас в душе, вы автоматически уже открыты вере, чудесам, так или иначе, он на вас повлияет.

А. Митрофанова — Это работает и в обратном порядке: если у вас внутри есть Фолкнер или Элиот, то вы тоже не можете ненавидеть людей, которые принадлежат к одной культуре с этими замечательными авторами.

А. Митрофанова — Вы знаете, Джулиан, вы сказали, что почувствовали присутствие или какое-то действие проведения в вашей жизни Всевышнего, когда услышали впервые, как поют песню Окуджавы у вас перед Гарвардом. Вы в тот момент вообще, я так понимаю, себя никак не соотносили с христианством, с вертикальным каким-то измерением жизни, как это, вообще, в вашей жизни так произошло, что все части пазла встали на свои места?

— Трудно объяснить, так получилось, я думаю любой человек, который прошел к вере примерно тоже самое скажет.

— «Так получилось»? Возможно.

— Так получилось, вдруг. У меня есть монолог в моей пьесе: «И вдруг, странное такое, глупое такое, теплое счастье. ». «Вон оно глупое счастье с белыми окнами. » — помните стихотворение Есенина? Это не совсем про это, там про влюбленность, но где-то общие корни в этом, Бог есть любовь.

— Вот, смотрите, мы как раз об этом во второй части начали говорить. Даже если вернуться к Пушкину, все мы учим в школьной программе Пушкина. Не знаю, как сейчас, но в то время, когда я учился, мы занимались этой ужасной вещью: раскладывали Пушкина на темы: гражданская лирика, любовная, тема революции, декабристов.

— Тоже самое у нас с Шекспиром.

— . эволюция философских воззрений Пушкина от эпикурейства в его лицейских стихах до стихотворения «из Пиндемонти». В принципе, наверное, это неплохо, это позволяет какую-то систему, табличку выстроить, но, наверное, Пушкин ни к одной табличке не сводится, но я к чему веду? Я ни разу, будучи студентом или школьником, ни разу не слышал от преподавателей о теме веры, об этом мировоззренческом, если угодно, христианском измерении.

— Я скажу еще одну вещь, вы меня простите, мне кажется, один из элементов в пушкинской вере — это его ненавящивость, если Достоевский, прям, учит, бьет по голове, вот, я христианин, я не хочу критиковать Федора Михайловича, он тоже гений.

— Это другой подход.

— Да, другой подход, а Пушкин не учит, он показывает. Он просто показывает.

— А для вас, что стало у Пушкина кирпичиком в основании вашей веры? Лирика или проза Пушкина на вас повлияла?

— Я скажу честно, у меня синусоидно, то верю, то иногда сомневаюсь. ну Ноев ковчег, ну. Неужели два тираннозавра, два бронтозавра, две мышки, ну как они. бывают у меня такие моменты.

— Как они там все поместились.

— Как они там все поместились или Иона, как он там. и при этом Владыка Тихон, когда я ему это сказал, мне очень по-русски ответил: «Джулиан, не бери в голову, что у тебя на душе? Вот не бери в голову!» мне бы никогда не пришло в голову так сказать, а на душе светло, легко. Вот мы говорили до начала интервью, что человек пытается по-своему определить для себя, что такое Бог, а Бог есть любовь, а любовь определяет нас, не мы ее, кто мы такие, чтобы это сказать. Понимаете, о чем я говорю? Скромнее надо быть, это правильно, что мы неуверенны, я чураюсь в жизни уверенных, чем увереннее в жизни человек, тем мне он менее симпатичен, то есть фанатики у меня всегда вызывают некий страх. Вера и фанатизм, вы же прекрасно знаете, о чем я говорю, это совершенно разные вещи.

— Смотрите, если возвращаться к теме Пушкина, когда мы говорим о какой-то религиозной у него тематике, то первое, что приходит на ум: «Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана», но этим же не исчерпывается его интуиция и этот взгляд на жизнь. Что для вас стало важно?

— Это так исповедально, с другой стороны, это почти исповедь, он как бы говорит: бывают у меня такие моменты, когда я не понимаю, зачем я живу, только верующий человек так откроется, тот, который не верит, будет лицемерить.

— Ему даже такой вопрос в голову не придет.

— Или придет, но он как-то будет выведен за скобки, как неудобный вопрос, хотя. кто знает.

— Хотите, я вам американский эквивалент этого стихотворения зачитаю, это эпиграф к моей пьесе, это мой перевод, это белый стих 19 века. В Америке белый стих был уже с 19 века, наш Уолт Уитмен, можно сказать, изобрел. Очень интересное стихотворение, я его очень люблю.

«О я, о жизнь, изо всех беспрерывных вопросов,

Где на всех нескончаемых поездах маловеров,

Во всех городах глупцов я терзаю себя самого.

Ведь кто меня глупее, и кто маловернее,

О глазах тщетно жаждущих света,

О предметах ничтожных, о борьбе беспощадно вечной,

О скудности всех, о шаркающих пошлых трудягах,

О толпе, меня осаждающих, о пустых и бессмысленных годах,

Других привязанных ко мне судьбой,

Тот вопрос беспрерывный, печальный: Причем ж тут я?

О я, о жизнь. Ответ — потому что ты здесь.

Существует жизнь, личность, все идет наше пьеса великая.

И ты можешь внести свой стих».

— Вы знаете, этот образ жизни, как образ пьесы или поезда, который там у вас в самом начале этого стихотворения, перевода упомянут, это, мне кажется, вообще очень глубокий образ. Особенно, что касается поезда, и как я поняла из нашего с вами разговора, тут, дорогие слушатели, я должна пояснить, что мы уже с Джулианом успели до начала эфира чуть-чуть в студии пообщаться, для вас этот образ поезда такой неслучайный, можно сказать, личный. Вы могли бы рассказать об этом переживании в поезде, что это такое для вас?

— Был у меня просто один из самых грустных моментов в моей жизни. Можно сказать, это стихотворение про меня. Я абсолютно не понимал, зачем я живу, я не понимал, зачем я работаю, я был просто офисным планктоном, садился каждый день на электричку, приезжал на работу, подавал пропуск, поднимался на 38 этаж, сидел в маленьком кабинетике, писал никому ненужные бумаги, чтобы огромнейшая компания зарабатывала еще несколько миллионов, то есть все это бессмысленно.

— Вы юристом тогда были?

— Да, юристом работал, даже не судебным. Это была просто юридическая фабрика. Это была фабрика правовых заключений.

— А Чебурашку вы не тогда защищали?

— Нет, это было позже, когда я уже сказал: «Ладно. Я люблю Россию, я просто буду защищать Россию на суде», и появятся клиенты.

— Вы взялись за защиту российской анимации на мировом рынке.

— Российской анимации, российских фильмов, авторов, российской музыки, и пришла известность. Но до того я себя, ух как пожалел, у меня были очень дурные мысли в тот момент, и я ехал в поезде и, вдруг, что-то случилось. Опять-таки как там, в Гарварде, «вдруг», у меня даже в пьесе есть отрывок об этом.

— Это ваша пьеса, которую вы сейчас ставите на российской сцене?

— Да. До этого один из героев пьесы говорит: «Странная вещь случилось со мной в поезде, мне, вдруг, стало ужасно жалко всех кондукторов. Что может быть скучнее, чем работать кондуктором? Это даже скучнее, чем работать адвокатом. Представляешь, каждый день одни и те же пустые взгляды, пресные приветствия и проверки билетов, даже поговорить не с кем. Но вопреки всему, они счастливы, они поют, выпевают названия каждой Богом забытой остановки. Как весело и мелодично они будят нас спящих адвокатов и банкиров. Надо же быть просто каменным, чтобы не услышать музыку в их голосах». И, естественно, он об этом рассказывает, а собеседник не слышит, потому что такова наша жизнь, и тогда, вдруг, он говорит: " Я люблю поезд, особенно ночью, возвращаясь домой, бывает, сижу в пустом вагоне, и, откинувшись назад, беззаботно гляжу в окно. Никто меня не дергает, не угнетает, не осаждает, наконец-то я один, только я и веселые эти кондукторы, и, вдруг, как будто они поют уже не мне, а другому мне, настоящему мне, а не этому роботу в синем костюме. Я откладываю газету, смотрю сквозь морозное стекло на синее ночное небо, на робкие звезды, снег на заводских заборах, замерзшие бейсбольные поля, месяц выглядывает из-за темных зеленых сосен, тонкие силуэты деревьев, играя ветками на ветру, щеголяют ледяными ожерельями, слегка покачивается поезд, мягко убаюкивая меня, убаюкивая как младенца, снег у вагона поет безмолвно, гармония первозданного бытия, чудо, чистота, красота. Жизнь добрее, чем нам кажется, вдруг, я это знаю, вдруг, светлая такая надежда пробуждается во мне, вдруг, вся грусть и злоба на этот мир несправедливый, вся моя тайная ярость, все сомнения и страхи, вдруг, их нет, вдруг, рассыпались по рельсам, вдруг, душа словно чисто вымыта, как новая. Может, это чушь, но мне на секунду мерещится родная моя, любовь, не поверишь, какое теплое, глупое ощущение счастье, как будто жизнь, действительно, прекрасна, как будто в ней, действительно, есть смысл, может быть, даже, действительно, есть Бог Всевидящий, Вселюбящий, Всепрощающий«.

— Это был фрагмент из пьесы Джулиана Лоуэнфельда. Нашего сегодняшнего гостя, драматурга, переводчика, композитора, переводчика, между прочим, А. С. Пушкина на английский, переводчика с английского на русский и, вообще, переводчика с 8 языков. Мы в этой студии: Константин Мацан, я — Алла Митрофанова, буквально, на минуту прервемся, потом вернемся к этому разговору, и я надеюсь, Джулиан, что вы нам расскажете подробнее про поезд и про то состояние, которое переживает ваш герой, то есть, вы, я так понимаю, что это фрагмент автобиографии.

— «Светлый вечер» на радио «Вера» продолжается, в студии моя коллега Алла Митрофанова, я — Константин Мацан, и мы сегодня говорим с Джулианом Лоуэнфельдом, переводчиком, поэтом, драматургом, с нашим. вот как сказать? Вроде, уже не американец, потому что в первой части программы человек сказал, что уже почти русский.

— Мне кажется, быть русским это особое состояние души, особенно если принимаешь православие, я надеюсь, еще поговорим о другом переводе, потому что это тоже были, ох, какие важные вехи в моей жизни.

— Давайте мы сейчас закончим с тем отрывком, который мы услышали перед перерывом, а потом продолжим.

— Поговорим о книге «Несвятые святые», которую, я полагаю, вы сейчас имели в виду.