Голосом кричала вся деревня… Устные истории алтайских крестьян о раскулачивании

«В селе жили трудненькие — трудились с утра до вечера. Потом их за труд и раскулачили», — так рассказывала одна из старожилок Павловского района о периоде борьбы с кулаками , объявленной в 30-е годы прошлого века.

В архиве лаборатории исторического краеведения Алтайской педагогической академии хранятся записи живых рассказов , собранные в ходе 22-летних ( 1990−2012) полевых исследований , организованных профессором , доктором исторических наук Татьяной Щегловой в сельских районах. Есть в этой бесценной кладовой и устные истории о том , как «с крестьянами расправлялись по-твердому».

Собранные нами устные истории выявили региональную специфику образа кулака на Алтае. В интервью с местными крестьянами фактически отсутствует тема врага. В исследованиях , проведенных в других регионах России , например на Кубани , кулаки часто ассоциировались с помещиками , ненависть закрепил голод. На Алтае не было крепостничества , и голод был меньше. Кроме того , здесь грань между имущими и неимущими , богатыми и бедными была подвижной и прозрачной. Это была грань между ранними переселенцами , уже обустроившимися , и более поздними , вновь прибывшими , которые были вынуждены прибегать к работе по найму.

Кулак для алтайских крестьян в первую очередь — работяга, — отмечает Щеглова.

«А кого кулачили? Кто работал, — вспоминала о событиях тех лет в Калманке одна из старожилок Павловского района. — Приезжали , забирали и дома пустые оставляли. Вон Павел Прокопьевич Черепанов рядом с нами жил — дом круглый имел. Утром мы встали , господи , смотрим — дом нараспашку , все вещи остались , а самих нет. Угнали. Сослали в Нарым , где ничего не было. А он кулаком и в Нарыме заделался. Работал».

Устинья Адреевна Успенская из села Маяк Чарышского района вспоминала , как ее отец , Андрей Гаврилович Нескоромных , стал кулаком с 15 детьми и был отправлен в Красноярский край , а там постарался еще раз стать кулаком — срубил избу для малолетних детей. Но в результате непосильного труда надорвался , его парализовало.

«Выглядело село до 28-го года шибко хорошо, — рассказывал старожил Тырышкин из Новотырышкина Смоленского района. — Началась коллективизация. Дома сожгли, самых работяг кулаками назвали и дома хорошие разрушили».

Агитпроповские характеристики «кулак-мироед» в историях , записанных нашими исследователями , практически не звучат. Многие собеседники рассказывают о том , что кулаки работали вместе с наемными работниками.

«Зажиточных было не сильно много. Они зажиточные как? Вот свою жнейку держали. Он пожнет тебе. А ты пойдешь ему повяжешь , отработаешь. Семей шесть у нас раскулаченных было. Кого из-за пасеки раскулачили , кого из-за чего», — вспоминали старожилы Малиновки Заринского района.

Агриппина Кондратьевна Дорофеева из исчезнувшей Сосновки с уважением вспоминала о раскулаченном Александре Карповиче Манькове , который «имел мельницу на реке Тишке, машину-молотягу и машину косилку-жнейку». Она подтверждает , что «всем селом на них работали. У него сосновские на поле работали , сено убирали. Хлеб осенью соскирдят и возят зимой. И молотили на машине». Но при этом Дорофеева добавляет , что «к нему все хорошо относились. А когда его раскулачили — вся беднота расплакалась — хорошо платил , все около него кормились». И про жену Манькова Агриппина Кондратьевна вспоминала с уважением: «Старушка работящая была».

— Однако среди собранных материалов есть и другие истории , свидетельствующие о том , что в алтайских селах существовало социальное напряжение, — подчеркивает Татьяна Кирилловна. Так , бабушка Арзамасцева из поздних переселенцев , оглядываясь в свое прошлое , рассказывала: «По одну сторону Солоновки жили богатые , по другую — не очень. Богатые брали землю получше , нам похуже давали. У богатых были молотилки , лобогрейки , много скотины. Мы к ним ходили просить , а они нас работать заставляли… Мы у богатых хлеб пололи , убирали , мололи , батрачили на них». Другая старожилка из Троицкого района вспоминала , что в Карболихе «богатые пчел много держали. Меду было много. А мы только в Спас ели. Пойдешь — горшок меду за один рубль купишь. Пампушки состряпали , медом губы помажешь. Денег-то не было».

В устных рассказах иногда порицалось не богатство , а жадность некоторых зажиточных крестьян. Особенно в отношении нищенствующих странников.

— Горошевы богатые были, — вспоминала жительница села Тырышкино Смоленского района. — Один слепой старик Денев подошел к ним , постучался и зовет: «Афонюшка, дома ли». А тот сам отвечает: «Нет его дома». Жадный. И не стыдно было? Старик-то его голос знал.

— Многие из наших рассказчиков видят в раскулачивании сведение счетов некоторых бедняков с богатыми, — отмечает Татьяна Щеглова.

Мария Калюжная из семьи раскулаченных из Третьяковского района вспоминала: «Приезжали Иванов Иван Петрович из Карболихи ( начальник. — Ред.). Они знали , что мы не кулаки, но им дом надо было. У всех-то избы были , а у нас дом. Они же сами и сказали: „Ермолай , уезжай. Мы вас раскулачим из-за дома“. Ермолай уехал в Донбасс , а нас выселили. Что хотели , то и делали».

— При этом в оценках раскулачивания очевидцы и участники тех событий не выходят на осуждение политического режима , не видят преступности самого процесса раскулачивания, перекладывая вину на местных активистов из бедноты, — комментирует Татьяна Щеглова. Активистов часто называют: «нищие», «заядлые», «пропойцы». Ульяна Леонтьевна Зайцева из Староалейского вспоминает: «Был Шикунов Иван. Ему памятник стоит. Мне одногодок. Подошел и стал даже дерюжку собирать Я его отшатнула: „Как тебе не стыдно?“ Он был комсомолец , активист. Горе было , плакали».

Старожил Тырышкин также не скрывал негативных эмоций: «Раскулачили у нас с полсотни. Актив был , наши же , собаки , сами решали , кого раскулачать. Приезжают , тебя гружают с детьми. Вещи получше забирают , пропивают , и все. Глебов Алексей Иванович , Казанцев , Саньков шибко заядлые были. Сами-то нищие были. Леня Грошев глава был , вещи отбирал. Семьи сначала на Бийск, в Нарым. Прятались девчонки , их искали , у меня многие прятались. Не сопротивлялись… Все напряжено было , убить их , чертей , но боялись».

— За время экспедиционных исследований нами были собраны сотни семейных историй , в которых отразились попытки крестьян приспособиться к новой экстремальной ситуации, — говорит Татьяна Кирилловна.

Редкие рассказы об активном сопротивлении связаны со старообрядцами. Кержаки сопротивлялись как новой коммунистической атеистической идеологии , так и коллективизации. В Малом Листвененке Солонешенского района кержаки во время коллективизации бунтовали , у одних насильственно угоняли скот , отбирали коров , хлеб , кур , других ссылали. «Кулачили в основном кержаков за косилку и молотилку , грабили. Только построили дома , их всех согнали , а дома добротные разгромили , сожгли , молельную кержаки бросили , и стала школа», — вспоминали солонешенские старожилы.

Жители исчезнувшей Кураевки вспоминали: «В Кураевке не все вошли в колхоз сразу. Старики упирались , видишь , они были трезвенники. Семьи были большие. Был у нас трезвенник один боговерующий Сергеев. В колхоз он не входил. Его приехали и ночью увезли».

Большинство крестьян , не вступая в открытую борьбу , искали возможность уберечь себя и семью. Рассказчики с уважением вспоминают тех , кому удалось переиграть обстоятельства. «Кто похитрее были , тот сбежал , а остальных за горы угнали , и сгинули», — рассказывал один из жителей села Лютаево Солонешенского района. «Когда стали кулачить , самые грамотные сбежали , а кто не сообразил — раскулачили», — повторяли и другие.

— На Алтае повсеместно встречаются рассказы о хитрых крестьянах , которые , не дожидаясь репрессий , покидали места обитания, — отмечает Татьяна Кирилловна. - В старейших селах обезлюдели многие дворы.

В бега , по рассказам очевидцев , пустился , например , основатель выселка Гордеевка ( Алтайский район) — Гордеев. Про него старожилы рассказывали: «Никому не подчинялся. Учуял , что неладно , все бросил и уехал на Ионыш в Чарышское. И жили как вздумают. Гордеев беженцев подрядил других , и они за хлеб натаскали камни и глину и слепили ему дом».

Крестьяне бежали в промышленные города , на комсомольские стройки , кто-то уезжал в Киргизию. Мария Ивановна Бородина из Тогульского района вспоминала , как ее семья переезжала в Прокопьевск: «Предупредили хорошие люди: езжайте , а то раскулачат. В семье нас было пять. Были коровы , лошади. Работников не было , сами все делали. Я сама верхом сеяла , лет 10 было. Назвали кулаками».

Еще одной формой защиты было самораскулачивание. Интересную историю рассказала Мария Калюжная , жительница исчезнувшего села Большой Луг: «Начали кулачить в тридцатом году. У нас так получилось. Стали образовываться коммуны. Организовали и в Карболихе. У нас все поехали , остались четыре двора ( в том числе семья рассказчицы. — Ред.). Прожили зиму , ничего не получилось. И вернулись. А тут колхозы стали организовывать. Мой брат говорит: давай организовывать свой , все равно заставят. А они: „Вот ты не уехал в коммуну и не жил при ней , не знаешь , что это такое“. Ну не стали. А тут раскулачивать приехали. А кого? У всех избенки маленькие , а у нас дом большой. Ну и брата раскулачили… Тут все испугались и в колхоз пошли».

В Дресвянке Алтайского района , как рассказывали старожилы , «в двухэтажном доме жил Федул Шевелев — работяга. Он заболел. А зять видит , что его раскулачат, — он попустился. Землянку выкопал — забирайте дом , лишь бы не раскулачили».

Попыткой избежать полного раскулачивания стало отделение взрослых детей от семьи отца. Раскулачиванию и ссылке подвергался тогда лишь глава семейства. В селе Куяча Алтайского района отец Якова Федоровича Серебрянникова — старовер Федор Фастович — отделил своих детей , посоветовав вступить в колхоз. «Отец во время сенокоса купил мне косилку , плуг. Я тут же машину , даже не собранную , сдал в колхоз. И остался без копеечки. А кто не идет в колхоз , того по-твердому , то крючки какие-нибудь , то арестуют. По-твердому — значит богач. С него в три-четыре раза больше брали».

Но в период сплошной коллективизации ( 1930−1933 годы) ни самораскулачивание , ни разделение семьи не спасало крестьян , попавших в список заданий по-твердому. Того же Федора Серебрянникова репрессировали.

«Брать-то у него нечего было, — вспоминал сын. — Вот зеркало взяли. Да деревянная кровать , да пчел , и даже облезлый самовар. Две лошади. Я начал в колхозе работать , отца как раз в посевную выгнали. Как наш отец остался там в Нарыме живой , я не знаю. В первую очередь он начал избу делать. Тут и болота , и тайга. Большущую избу начал рубить. Женщины даже топором рубили. Ну и сделали эту избу к зиме. 40 человек помещалось зимой в этой избушке. Приобрел невод. И возьмет с собой парнишку и ночью рыбачит , больше этой рыбой и питались».

Как рассказывали крестьяне , спецпереселенцев собирали по разным селам и партиями отправляли на Бийск и Барнаул , где были переселенческие тюрьмы. Оттуда баржами отправляли по Оби на север Западной Сибири. Так , по свидетельствам старожилов Бийского Приобья , по старому торговому Чуйскому тракту еженедельно прогоняли группы раскулаченных крестьян. В Смоленском была кутузка — амбар. Часть раскулаченных оставляли для работ в крае , на строительстве жилья для рабочих Белокурихинского вольфрамового рудника.

«Помню , как из Куягана поселили людей, — рассказывала одна из жительниц села Катунского Смоленского района. — У нас поселили одну семью. Как они ревели! Потом их отправили на разведку в рудник Белокуриха. Там они строили домик. Потом их года два спустя в Нарым отправили. У нас в Сосеновке в каждой избе стояли раскулаченные. Как плакали».

Бывшая жительница Третьяковского района Нечаева рассказывала об отправке группы раскулаченных казачьих семей из Верх-Алейки: «Везли нас на бричках и держали в каком-то сарае. Набитый был. Долго держали. А потом на моторках повезли в Новосибирск. Там четыре баржи стояли. Нас туда стюрили. Повезли и поселили на острова. А рядом был Парабель. Сгрузили и жили на реке Томи в Пристанном поселке. Жили прямо под палатками ( под своими половиками). А народу было! А палаток! Оправиться негде было. А мерли-то! Каждый день несли. Потом стали бараки строить. Выкопаем метра два , рубим сосняк и обкладываем , а потом крышу из бревен сверху и землей засыпали. Потом лес корчевали. Лопатами вскопаем и сеяли весь май. Копали лопатой — все руки сбивали».

Внук Федора Фастовича Серебрянникова Петр хранил письмо от тети: «У нас в Нарыме в поселке Березовском мимо нашей хаты мертвецов проносили каждый день по 20−25 человек. Летом еще в землю закапывали , правда , без гробов. А зимой силы не было , прямо в снег закапывали. А потом эпидемия поднималась , когда все растаивало. Ну , а бань никаких не было , да они и ни к чему были. Все равно переодеваться-то не во что было. Другого белья не было , все заплатка на заплатке. Эти комары , блохи , клопы , сверчки вообще покоя не давали. Днем-то мы на работе. А для того чтобы нас как-то сохранить , мама нам плела портянки из осоки. Живы мы остались потому , что отец нам не давал мешать отруби с гнилушками. Всегда нас посылал: лучше идите есть траву , где-то какую-то все равно найдете , где-то рыбу поймаете. А люди-то начали мешать отруби с гнилушками , все и погибали».

По словам директора Государственного архива Алтайского края Галины Ждановой , репрессии против крестьянства начались с первых дней советской власти. В 1919 году она установилась на Алтае и практически сразу начала бороться с кулаками. Крестьяне были и в центре репрессивной политики государства в 20−30-х годах , когда шла кампания по раскулачиванию и ликвидации кулачества как класса. В 1937 году выходит оперативный приказ НКВД № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков , уголовников и других антисоветских элементов», на основании которого с августа 1937-го по ноябрь 1938 года 390 тысяч человек были казнены , 380 тысяч отправлены в лагеря.

Татьяна Щеглова — завкафедрой отечественной истории , завсектором этнографии и устной истории лаборатории исторического краеведения Алтайской государственной педагогической академии , доктор исторических наук , профессор. С 1990 года руководит полевыми историко-этнографическими исследованиями на территории Алтайского края. Обосновала и развила исследовательское направление — устная история в области крестьяноведения.