Языческая поэзия Александра Блока

Александр Блок (1880–1921) — один из величайших русских поэтов 20-го века. В сборнике его стихов, подготовленном самим автором незадолго до смерти, содержатся любопытные языческие стихи, перекликающиеся с современным экологическим сознанием. В статье анализируется близость мировоззрения Блока язычеству и обожествлению женского начала в Природе.

Передо мной лежит маленький сборник стихов Александра Блока «Избранные стихотворения», посмертное издание, подготовленное автором для издательства «Петроград» (Ленинград, 1924г.) Книга, доставшаяся мне в наследство от отца.

Творчество Блока стало мне особенно близким в 90-х, когда Россия уходила из-под ног как Антлантида; тогда я почувствовал тягу к русским стихам. Читая указанный сборник я неожиданно натолкнулся на раздел «Пузыри земли», написанный в период 1905 – 1906 гг. Перед ним стоит эпиграф из «Макбета»: «Земля, как и вода, содержит газы/И это были пузыри земли». Эпиграф меня заинтриговал и я внимательно начал читать стихи. После прочтения нескольких стихов, никаких сомнений не оставалось: это стихи язычника. Поразительно, насколько они совпадают с современным «зеленым» мировоззрением. Первый же стих, вызвал у меня восторг. Назвался он «Болотный попик». Привожу его полностью:

На весенней проталинке За вечерней молитвою – маленький Попик болотный виднеется . Ветхая ряска над кочкой Чернеется Чуть незаметною точкою. И в безбурности зорь красноватых Не видать чертенят бесноватых, Но вечерняя прелесть Увила вкруг него свои тонкие руки… Предзакатные звуки, Легкий шелест.

Тихонько он молится, Улыбается, клонится, Приподняв свою шляпу. И лягушке хромой, ковыляющей, Травой исцеляющей Перевяжет болящую лапу. Перекрестит и пустит гулять:

– Вот, ступай в родимую гать – Душа моя рада – Всякому гаду – И всякому зверю – И о всякой вере.

И тихонько он молится, Приподняв свою шляпу, За стебель, что клонится, За больную звериную лапу, И за римского папу. – Не бойся пучины тряской – Спасет тебя черная ряска. 17 апреля 1905 Пасха

Про такого Блока нам в школе не рассказывали. Более того, он не вписывается ни в одну литературоведческую парадигму. В советское время Блока представляли как «реакционного символиста», и приветствовали его переход на сторону революции. Друзья-символисты и религиозно-настроенная интеллигенция, напротив, отвернулись от Блока, когда он опустился на грешную землю и поставил Христа во главе революции (поэма «Двенадцать»).

Блока пленила «Вечная женственность» Вл. Соловьева, но он опускает ее на землю.

Вечная женственность ныне В теле нетленном на землю идёт. В свете немеркнущем Новой Богини Небо слилося с пучиною вод.

Это хорошо понял такой проницательный и тонкий философ как Бердяев («Мутные лики»).

На самом деле, Блок не принадлежит ни красным, ни белым. Эстетическое начало у него намного сильнее религиозного. В прекрасных эссе, написанных незадолго до смерти, Блок раскрывает смысл своей поэзии. Это служение Земной Красоте и только.

Мир давно устал от насилия и грубости. Во многом эта грубость идет от мужского начала, санкционированного иудео-христианской религией. Такая грубость странным образом уживается с «потусторонним миром», с мечтой о загробном царстве.

Действительно, зачем заботиться о земной красоте, если настоящее красота только там, на небе?

Блок отворачивает взгляд от неба и направляет его на «грешную» землю – именно, здесь, на земле, он ищет Прекрасную Даму:

Ты в поля отошла без возврата. Да святится Имя Твое! Снова красные копья заката Протянули ко мне острие. Лишь к твоей золотой свирели В черный день устами прильну. Если все мольбы отзвенели, Угнетенный в поле усну. Ты пройдешь в золотой порфире Уж не мне глаза разомкнуть. Дай вздохнуть в этом сонном мире, Целовать излученный путь…

Миром правит женское начало. И Блок угадывает это начало не только в любимой женщине, но прежде всего в Природе. Эта любовь, со временем, вытесняет все религиозные и классовые мотивы. Он видит Вечность – не мнимую, умозрительную – а живую, близкую, осязаемую.

Полюби эту вечность болот Никогда не иссякнет их мощь. Этот злак, что сгорел, — не умрет. Этот куст – без истленья – тощ.

Эти ржавые кочки и пни Знают твой отдыхающий плен. Неизменно предвечны они, — Ты пред Вечностью полон измен.

Одинокая участь светла. Безначальная доля свята. Это Вечность Сама снизошла И навеки замкнула уста.

Не случайно увлечение Блока живописью Врубеля. Врубель — такой же «просветленный язычник», как и Блок. Это язычество очень не нравилось блюстителям христианской чистоты (и продолжает не нравиться).

На заре 20-века в России рождалось очень здоровое, по сути, экологическое, направление в искусстве и философии, которое было задавлено, с одной стороны, марксизмом (не осознавшим его), а с другой стороны — не замечено ушедшими в мистику многими философами и поэтами.

Блок, один из немногих, кто остался на грешной земле. Он принял революцию, не потому, что разделял ее идеалы (хотя, возможно, вначале и разделял), но потому, что видел в ней проявление природной стихии перед которой бессильна религия. Время для гуманизма отдельной личности прошло (об этом известил Ницше), наступила пора массовой безликости и Антихриста. Обладая интуицией художника, Блок замечательно написал об этом в одном из своих последних эссе («Конец гуманизма»).

Перед угрозой апокалипсиса – теперь уже экологического – стихи Блока кажутся гениальным пророчеством.

Но что же делать художнику? Блок дает ответ: продолжать оставаться самим собой:

Жизнь — без начала и конца. Нас всех подстерегает случай. Над нами — сумрак неминучий, Иль ясность божьего лица. Но ты, художник, твердо веруй В начала и концы. Ты знай, Где стерегут нас ад и рай. Тебе дано бесстрастной мерой Измерить всё, что видишь ты. Твой взгляд — да будет тверд и ясен. Сотри случайные черты — И ты увидишь: мир прекрасен.

Чувствуя непреодолимость человеческой стихии, поэт в своем мысленном взоре видит приближение войны, и чувствует, как «пахнет гарью».

Кто меч скует? — Не знавший страха. А я беспомощен и слаб, Как все, как вы — лишь умный раб, Из глины созданный и праха. И мир — он страшен для меня. Герой уж не разит свободно — Его рука — в руке народной. Стоит над миром столб огня, И в каждом сердце, в мысли каждой — Свой произвол и свой закон… Над всей Европою дракон, Разинув пасть, томится жаждой, Кто нанесет ему удар?… Не ведаем: над нашим станом, Как встарь, повита даль туманом, И пахнет гарью. Там — пожар.

Во все времена судьба поэта трагична. Единственная надежда — на сохранение индивидуальности художника:

Но песня — песнью все пребудет, В толпе все кто-нибудь поет. Вот — голову его на блюде Царю плясунья подает; Там — он на эшафоте черном Слагает голову свою; Здесь — именем клеймят позорным Его стихи… И я пою, — Но не за вами суд последний, Не вам замкнуть мои уста, — Пусть церковь темная пуста, Пусть пастырь спит; я до обедни Пройду росистую межу, Ключ ржавый поверну в затворе И в алом от зари притворе Свою обедню отслужу.

«Свою обедню…» У художника своя религия и свои идеалы красоты, неподвластные ни народной стихии, ни его пастырям… Эти идеалы вынашивались веками и передавались от отца к сыну, от поэта к поэту. Это та Красота, что движет умами и вызывает жар сердец. Только ей подчинена его жизнь, только за нее он сражается:

Ты, поразившая денницу, Благослови на здешний путь! Позволь хоть малую страницу Из книги жизни повернуть. Дай мне неспешно и нелживо Поведать пред лицом твоим О том, что мы в себе таим, О том, что в здешнем мире живо, О том, как зреет гнев в сердцах, И с гневом — юность и свобода, Как в каждом дышит дух народа, Сыны отражены в отцах: Коротенький обрывок рода — Два-три звена, — и уж ясны Заветы темной старины: Созрела новая порода, — Угль превращается в алмаз, Он под киркой трудолюбивой, Предстанет миру напоказ! Так бей, не знай отдохновенья, Пусть жила жизни глубока: Алмаз горит издалека — Дроби, мой гневный ямб, каменья!