Начало войны 1914 г. Поденная запись б. Министерства Иностранных Дел

На вечере у графини Клейнмихель итальянский посол спросил барона Шиллинга, как отнесется Россия к выступлению Австрии, если бы последняя решилась предпринять что-нибудь против Сербии. Барон Шиллинг не колеблясь ответил, что Россия не потерпит посягательства со стороны Австрии на целость и независимость Сербии. Маркиз Карлотти заметил, что если, действительно, таково твердое решение России, было бы полезно об этом недвусмысленно заявить в Вене, так как, по его впечатлению, Австрия способна сделать в отношении Сербии непоправимый шаг в расчете на то, что Россия, хотя и будет возражать на словах, все же не решится силою оградить Сербию от посягательств Австро-Венгрии. Между тем, если бы в Вене отдали себе отчет в неизбежности столкновения с Россией, там, по всем вероятиям, призадумались бы над последствиями слишком решительной противо-сербской политики.

Барон Шиллинг сказал послу, что может самым решительным образом подтвердить ему только что им сказанное о твердом намерении России не допустить ослабления или унижения Сербии, а потому, если настроение в Вене действительно таково, каким посол его только что описал, то барону Шиллингу кажется, что было бы долгом прежде всего союзниц Австро-Венгрии предупредить ее об опасности, к которой ведет ее политика, в виду несомненной решимости России встать на защиту Сербии.

Посол обещал телеграфировать в этом смысле в Рим и попросить итальянское правительство обратить на вышесказанное внимание венского кабинета, но заметил, что, по его мнению, в Вене произвело бы большее впечатление подобное заявление со стороны самой России, нежели со стороны союзной Италии.

Барон Шиллинг сказал послу, что, напротив того, если с таким заявлением в Вене выступит Россия, это может быть сочтено за ультиматум и обострить положение, тогда как настойчивый совет, преподанный Италией и Германией, т.е. союзницами, был бы, конечно, более приемлем для Австро-Венгрии.

4/17 июля.

Вернувшийся из отпуска австро-венгерский посол граф Сапари выразил желание возможно скорее увидеть министра. Ему было отвечено, что С. Д. Сазонов, уехавший на несколько дней в деревню, ожидается на следующее утро в Петербурге и готов будет принять посла на другое утро, в 11 час.

5/18 июля.

С. Д. Сазонов возвращался из кратковременной поездки в деревню. Желая возможно скорее поставить его в известность о том, что происходит, до свидания министра с австрийским послом, барон Шиллинг поехал встретить его на вокзал и на пути оттуда в министерство, сообщил ему содержание как полученной накануне из Вены телеграммы H. Н. Шебеко № 88, так и его разговора с итальянским послом 3-го июля. Министр был озабочен этими известиями и согласился с мнением барона Шиллинга о необходимости предупредить Австрию о решимости России ни в каком случае не допустить посягательства на независимость Сербии. Министр собирался в этом смысле высказаться самым решительным образом перед австро-венгерским послом.

Вскоре по приезде в министерство С. Д. Сазонов принял гр. Сапари, который в самых миролюбивых выражениях говорил о полном отсутствии у Австрии каких-либо намерений обострить свои отношения с Сербией. Его заверения были до такой степени положительными, что вполне успокоили министра, который после этого свидания говорил барону Шиллингу, что ему не пришлось прибегнуть к угрозам, так как австро-венгерский посол поручился ему за миролюбие своего правительства—«Il a été doux comme un agneau»[2].

Петербург. 9/22 июля.

Благоволите дружески, но настойчиво указать на опасные последствия выступления Австрии, если оно будет иметь неприемлемый для достоинства Сербии характер. Французскому и английскому послам в Вене поручается преподать советы умеренности.

10/23 июля.

За обедом, в девятом часу вечера, советник итальянского посольства князь Монтереале сказал К. Е. Бюцову, управлявшему, за отсутствием князя Трубецкого, Ближне-Восточным отделом министерства, что, согласно только что полученным в итальянском посольстве сведениям, Австро-Венгрия должна была в этот день предъявить Сербии совершенно неприемлемый ультиматум. Ни в министерстве иностранных дел, ни во французском и английском посольствах, ни в телеграфном агентстве никаких сведений об этом до поздней ночи не было. Вместе с тем австрийский посол гр Сапари вечером просил по телефону, чтобы министр назначил ему на другой день час для свидания.

11/24 июля.

Рано утром в министерстве иностранных дел получена телеграмма из Белграда, подтверждающая сведение, сообщенное накануне вечером советником итальянского посольства.

Барон Шиллинг тотчас по телефону предупредил послов Извольского и Шебеко о необходимости для них немедленно вернуться к местам служения.

К 10 часам утра приехал из Царского Села С. Д. Сазонов, которому барон Шиллинг тотчас же сообщил все вышесказанное. Известия эти произвели на министра весьма тяжелое впечатление, и он сразу сказал: «C'est la guerre européenne» [3] . Тотчас по телефону был вызван в министерство австро-венгерский посол, в ожидании которого С. Д. Сазонов по телефону же из кабинета барона Шиллинга доложил лично государю императору о предъявленном Австрией Сербии ультиматуме. Его величество воскликнул: «Это возмутительно» и повелел держать его в курсе дальнейшего.

В это время приехал австро-венгерский посол и передал министру копию австро-венгерской ноты Сербии.

Между тем барон Шиллинг по телефону предупредил, от имени министра, военного министра, морского министра и министра финансов о ходе событий и по поручению С. Д. Сазонова просил их непременно прибыть в заседание совета министров. По просьбе адмирала Григоровича барон Шиллинг передал то же самое начальнику морского генерального штаба адмиралу Русину. Министр финансов только что вернулся с доклада у государя, от которого он уже узнал о шаге Австрии в Белграде. Барон Шиллинг указал П. JI. Барку на необходимость на всякий случай безотлагательно изъять сколько можно наших государственных вкладов из Германии.

По телеграфу были немедленно вызваны из отпусков А. А. Нератов, кн. Трубецкой и все чины канцелярии министра и Ближне-Восточного отдела.

Французский посол собрал у себя за завтраком для обмена мнений С. Д. Сазонова, английского посла и румынского посланника. Министр при этом просил названных представителей срочно передать их правительствам его просьбу немедленно выработать сообща с нами план действий. Эта просьба была естественным образом обращена также и к присутствовавшему румынскому посланнику, благодаря чему Румыния оказалась привлеченной к общему делу; для нас было выгодно втянуть ее в дело на нашей стороне, для самой же Румынии было, очевидно, лестно участвовать на равных основаниях в предпринимаемых великими державами дипломатических шагах.

В 3 часа состоялся совет министров, в котором С. Д. Сазонов изложил ход переговоров, вызванных вручением накануне Австро-Венгриею угрожающей ноты Сербии. Совет министров одобрил предложение министра иностранных дел: 1) вместе с другими державами просить Австрию продлить указанный ею срок для ответа Сербии, чтобы дать державам время ознакомиться, согласно предложению самой Австрии, с данными судебного следствия по делу Сараевского убийства и 2) посоветовать Сербии не принимать боя с австро-венгерскими войсками, а, оттянув свои вооруженные силы, обратиться к державам с просьбой рассудить возникший спор. Вместе с тем, была принципиально решена мобилизация 4-х военных округов (Одесского, Киевского, Московского и Казанского), а также обоих флотов (Черноморского и Балтийского), и принятие еще некоторых других военных мер, если того потребуют обстоятельства. При этом было обращено внимание на то, чтобы всякие военные подготовления были бы ясно направлены исключительно на случай столкновения с Австро- Венгрией, и не могли быть истолкованы как недружелюбные действия против Германии.

После заседания совета министров состоялось свидание С. Д. Сазонова с сербским посланником, во время которого министр преподал посланнику советы крайней умеренности в отношении ответа сербского правительства на австрийскую ноту.

В 7 часов к министру иностранных дел приехал германский посол. Он пытался оправдать образ действий Австрии, ссылаясь на то, что следствием по Сараевскому убийству, будто бы, добыты данные, устанавливающие вину сербского правительства. Кроме того, он старался доказать правильность австрийского выступления необходимостью ограждения «монархического принципа». С. Д. Сазонов говорил с графом Пурталесом весьма твердым языком и резко осуждал прием венского кабинета, настаивая на неприемлемости для Сербии врученной ей ноты, а также на неуважении к великим державам, выразившемся в том, что Австро-Венгрия, обратившись к ним, вместе с тем поставила столь короткий срок исполнению своих требований Сербией, что не дала возможности державам рассмотреть дело и дать своевременно свой отзыв.

Видевшие графа Пурталеса по выходе его от министра свидетельствуют, что он был весьма взволнован и не скрывал, что слова С. Д. Сазонова и особенно его твердая решимость дать австрийским требованиям отпор произвели на посла сильное впечатление.

В то время, как у министра был германский посол, в министерство прибыл французский посол, который, не желая встречаться со своим германским сотоварищем, пришел к барону Шиллингу и с ним вместе отправился ждать, чтобы министр освободился, в кабинет товарища министра, через который граф Пурталес не мог пройти. Здесь французский посол развивал мысль, что, несмотря на развернувшиеся события, президент французской республики не должен, по его мнению, ни в чем изменять программы своего путешествия по скандинавским столицам, а спокойно следовать во Францию, как было предположено, с остановками в Стокгольме и Копенгагене. Иначе, по мнению посла, могла бы возникнуть всеобщая паника, так как создалось бы впечатление, что политическое положение признается главою французской республики угрожающим. Между тем, это положение представлялось послу отнюдь не безнадежным. Он основывал свой оптимизм на том предположении, что Германия едва ли решится поддержать Австрию, зная, к каким серьезным последствиям это неминуемо приведет в настоящую минуту. «Jamais nous n'avons été en meilleure posture,—говорил он,— car nous sommes parfaitement d'accord entre nous et ce n'est point là une appréciation d'Ambassadeur, mais nous avons 4 documents récents de très grande importance qui l'attestent»[4]. Барон Шиллинг не без удивления спросил посла, каковы же эти четыре, по-видимому, ему неизвестных документа столь крупной важности, что перед ними должна остановиться Германия, если бы даже она и хотела начать войну для поддержания своей союзницы Австрии. Оказалось, что таковыми документами г-н Палеолог считал речи, которыми только что обменялись государь император и президент французской республики в Петергофе и на броненосце «France».

Тотчас по уходе графа Пурталеса, французский посол был принят министром, который поставил его в известность о принятых в совете министров решениях, а также о своих разговорах с сербским посланником и германским послом.

В случае беспомощного положения сербов, им лучше не сопроти­вляться и обратиться к державам с воззванием.

Австро-Венгрия обратилась к державам только через полсуток по предъявлении ультиматума в Белграде. Мы считаем необходимым, чтобы она продлила срок для ответа Сербии. Если Австрия предоставит державам ознакомиться с данными следствия, последние могли бы преподать Сербии соответствующие советы.

Германскому, французскому, английскому, итальянскому и румынскому правительствам предлагается поддержать наше выступление.

Записка, переданная графом Пурталесом С. Д. Сазонову.

Il nous revient de source autoritative que la nouvelle répandue par quelques journaux d'après laquelle la démarche du Gouvernement d'Autriche-Hongrie à Belgrade aurait été faite à l'instigation de l'Allemagne est absolument fausse. Le Gouvernement Allemand n'a pas eu connaissance du texte de la note autrichienne avant qu'elle ait été remise et n'a exercé aucune influence sur son contenu. C'est donc à tort qu'on attribue à l'Allemagne une attitude comminatoire.

L'Allemagne appuie naturellement comme allié de l'Autriche les revendications à son avis légitimes du Cabinet de Vienne contre la Serbie.

Avant tout elle désire comme elle l'a déjà déclaré dès le commencement du différend Austro-Serbe que ce conflit reste localisé.

Перевод.

Из авторитетного источника мы узнали, что распространенное некоторыми газетами известие о том, что выступление австро-венгерского правительства в Белграде явилось якобы результатом подстрекательства со стороны Германии,совершенно ложно. Германскому правительству не был известен текст австрийской ноты, прежде чем последняя была вручена, и оно не оказывало никакого влияния на ее содержание. Поэтому совершенно напрасно приписывают Германии образ действий, грозящий опасностями.

Как союзница Австрии, Германия, конечно, поддерживает вполне законные, по ее мнению, требования, предъявленные венским кабинетом Сербии.

Как она уже о том заявляла с момента возникновения австро- сербского спора, она желает прежде всего, чтобы конфликт был локализирован.

12/25 июля.

Приехавший в 9 часов утра из Царского Села министр иностранных дел заехал в министерство только на несколько минут, чтобы ознакомиться с полученными за ночь телеграммами и тотчас вслед за тем выехал в Красное Село, где, под председательством государя императора было созвано совещание министров, имеющих отношение к государственной обороне. На этом совещании были одобрены и получили дальнейшее развитие постановления, выработанные накануне советом министров. Решено пока не объявлять мобилизации, но принять все подготовительные меры для скорейшего ее осуществления в случае надобности.

Днем были получены из Лондона и Парижа сведения, что тамошние австро-венгерские дипломаты подчеркивают разницу между ультиматумом и простой note à terme, каковой, по их словам, и является врученная австрийским посланником в Белграде нота 10-го июля. Основываясь на этом, означенные дипломаты стараются доказать, что даже в случае неудовлетворительного ответа со стороны Сербии, военные действия могут еще не начаться сразу. Под влиянием таких сведений, днем среди иностранных дипломатов в Петербурге, особенно же у французского посла и румынского посланника, заметны более оптимистическое отношение к событиям и надежда на благополучный исход кризиса.

Первостепенное значение приобретает положение, которое займет Англия. Англия могла бы оказать умеряющее влияние на Австрию. В случае дальнейшего обострения положения, Мы рассчитываем, что Англия станет на защиту европейского равновесия.

Ввиду положения Англии, война между Сербией и Австрией, может быть, будет предупреждена, если Сербия обратится с просьбой о посредничестве к Англии.

Между Турцией, Болгарией и Австрией происходят переговоры.

The Austro-Hungarian Ambassador in London has been authorized to explain to Sir Edward Grey that the step taken at Belgrade was not an «ultimatum» but a «démarche» with a time limit and that if the Austrian demands were not complied wuth within that limit, the Austro-Hunga­rian Government would break off diplomatic relations with Servia and begin military preparations, not operations.

His Majesty's Ambassador is instructed by Sir Edward Grey to communicate the above information to the Imperial Minister for Fcreign Affairs as soon as possible in case the Austro-Hungarian Government have not made the same explanation at St. Petersburg, as the immediate situation is thereby rendered less acute.

На пам. записке помечено его величеством: «игра слов». Петергоф, 13 июля 1914 г.

Перевод.

Австро-венгерский посол в Лондоне был уполномочен разъяснить сэру Эдварду Грею, что предпринятый в Белграде шаг был не «ультиматумом», а «выступлением» с указанием срока, и что если требования Австрии не будут выполнены в этот срок, то австро-венгерское правительство прервет с Сербией дипломатические сношения и приступит к военным приготовлениям, но не к операциям.

Посол его величества получил от сэра Эдварда Грея предписание, в случае если бы австро-венгерское правительство не дало тех же разъяснений в С.-Петербурге, довести возможно скорее до сведения императорского министра иностранных дел вышеприведенное сообщение, ввиду того, что таким образом смягчается острота положения данного момента.

Прилагается в копии [6] .

13/26 июля.

Предписание сообщать о военных мерах, предпринимаемых в пограничных с нами странах.

Полагаем, что Италия могла бы сыграть первенствующую роль, оказав воздействие на Австрию.

Мы рассчитываем на солидарность Румынии с Сербией и просим румынское правительство высказаться, какое положение оно займет в случае неизбежности конфликта, а также его отношение к возможным поползновениям Болгарии.

Рассмотрев с австро-венгерским послом 10 требований, предъявленных Сербии, указал, что, помимо неудачной формы, некоторые фактически невыполнимы. Относительно других возможно найти почву для соглашения. Желательно, чтобы австро-венгерский посол был уполномочен войти со мной в частный обмен мыслей для переработки некоторых статей ноты.

Просьба, чтобы германское правительство посоветовало в Вене принять наше предложение.

Имею честь представить вашему высокопревосходительству нижеследующее изложение событий, разыгравшихся в Вене между 10 и 12 июля, поскольку к ним причастно было на короткое время вверенное моему управлению посольство. Еще в четверг, утром, ничто не указывало на тот драматический оборот, который приняли события вследствие вручения в тот же вечер сербскому правительству австрийского ультиматума. Толки о предстоявшем в Белграде шаге Австрии продолжались, как и за предшествовавшие тому три недели в обществе и печати, но отнюдь не в смысле какого-либо постепенного возрастания раздражения против Сербии. По прежнему многочисленных оттенков официозы полемизировали с сербскими газетами, по прежнему оппозиционные наперед высмеивали попытки правительства произвести на Сербию полезное для Австро-Венгрии давление; а еще в среду, вечером, мне пришлось слышать отзыв, исходивший из Ишля, из придворных кругов, что требования, имеющие быть предъявленными в Белграде, составлены не во враждебном духе. В четверг 10-го июля, около 3-х часов пополудни, получил телеграмму вашего высокопревосходительства от 9-го за № 1475. Не дожидаясь свидания с французским и английским послами, я тотчас же велел справиться у графа Берхтольда, когда он может меня принять. Мне было отвечено, что министр сегодня занят (он, действительно, участвовал в заседании совета министров) и приглашает меня к себе на следующее утро, в 11 часов. Я воспользовался этим сроком, чтобы в тот же вечер обсудить положение с г-ном Дюменом и сэр М. Бунзеном. Оказалось, что оба посла посетили в этот день Баллплац, притом одновременно, около 5 часов, и имели академические беседы с секционсшефами: г-н Дюмен с бароном Маккио, сэр М. Бунзен—с графом Форгачем. Характерны ответы этих двух австрийских дипломатов на расспросы послов о том, когда предполагается австро-венгерский шаг в Белграде. Барон Маккио ответил уклончиво, что он последует скоро, вероятно, на следующий же день. Между тем в то самое время, когда он произносил эти слова, барон Гизль уже вручал в Белграде ультиматум. Этого обстоятельства не скрыл от английского посла граф Форгач, который прибавил, что нота (он ее ультиматумом не обозвал) составлена в резких выражениях, «так как иначе с Сербиею говорить нельзя», и что, во всяком случае, она по существу и вполне приемлема, и выполнима.

Эти известия я тотчас довел до вашего сведения телеграммою (№ 89).

На другое утро во всех газетах был опубликован полный текст ультиматума. Таким образом, когда я в 11 часов явился к министру иностранных дел, первоначальная цель моего посещения оказалась отстраненной. Содержание моего разговора с графом Берхтольдом изложено в моих телеграммах 11-го июля №№ 90 и 91. Существенная его часть заключается в заявленном мне министром основном мотиве выпада Австрии. «Все решительно,— сказал он,— и первый сам император (а в миролюбии его, особенно в его преклонном возрасте, кто же усомнится?) твердо убеждены, что все-сербская пропаганда подкапывается под самый наш дом, под нашу династию. Терпеть ее дольше — означало бы допустить сознательно развал монархии. Уничтожение этой пропаганды в корне является делом жизни или смерти для Австро-Венгрии, как великой державы. Нам надо проявить наше великодержавие. Существование Австро-Венгрии необходимо для европейского равновесия; в этом, как я думаю, убеждены и государственные люди в России. Они же не могут желать развала Австро-Венгрии и в интересах сохранения монархического начала». Такие слова в устах графа Берхтольда, вообще не склонного к рассуждениям политико-философского свойства, отражают глубокое убеждение, если и не его самого, то тех лиц, которые ответственны за принятое Австриею решение. Убеждения же эти, в сущности, сводятся к тому, что Сербия со своею националистическою, крайне демократическою, чисто «мирскою» (в смысле противоположения клерикализму) пропагандою является несомненною, действительною угрозою австро-венгерскому строю, покоящемуся на католическом клерикализме и на остатках отживших феодальных начал. Отсюда следует явная необходимость для Австро-Венгрии пресечь в корне эту все возрастающую грозную опасность, притом тогда, когда это еще не поздно, воспользовавшись для этой цели наивыгоднейшем моментом, а таковым был признан настоящий. Только этим можно объяснить несомненную решимость правительства довести дело экзекуции над Сербиею до конца. В этом освещении понятно и отклонение сделанной императорским правительством в субботу 12-го июля в Вене через мое посредство попытки продления срока, предусмотренного австрийским ультиматумом. К подробностям исполненного мною предписания вашего по сему предмету я возвращаться не буду: они изложены в моих телеграммах от 12-го июля №№ 95 и 96 и могут представить отныне лишь интерес эпизодический. Примите и пр.

14/27 июля.

Румынский посланник сообщил барону Шиллингу, что в ответ на посланную им в Бухарест по просьбе С. Д. Сазонова телеграмму о желательности присоединения Румынии к представлениям держав в Вене с целью добиться продления срока, поставленного Сербии, Братиано уведомил его, что за краткостью времени он, к сожалению, не мог исполнить означенной просьбы. Вместе с тем, Братиано уведомлял г-на Диаманди о сделанном ему австрийским посланником в Бухаресте заявлении, что Австро-Венгрия не ищет земельных приращений за счет Сербии, и что если ей и придется занять своими войсками сербскую территорию, то это будет лишь временно. Барон Шиллинг возразил, что подобное заявление имеет меньше всего цены в устах Австрии, которая на примере Боснии и Герцеговины показала всему свету, как она понимает временное занятие чужих земель. При этом барон Шиллинг напомнил г-ну Диаманди его же собственные слова, сказанные им барону Шиллингу во время поездки по венгерской территории у Предеаля полтора месяца тому назад, а именно, что интересы Сербии и Румынии совершенно тождественны и обязывают Румынию крепко держаться на стороне Сербии в случае посягательства на последнюю со стороны Австро-Венгрии. Румынский посланник не отказался от этих слов, а, напротив, подтвердил, что он продолжает придерживаться того же мнения, а потому тем более желает, чтобы нынешнее австро-сербское столкновение не дошло бы до войны, так как это поставило бы Румынию в особенно тяжелое положение.

Английский посол запросил наше мнение относительно созвания конференции 4-х держав в Лондоне. Я ответил, что если бы наши непосредственные объяснения с венским кабинетом не наладились, я готов принять английское предложение.

Мы полагаем, что умеряющее воздействие в Петербурге невозможно, раз мы идем навстречу всем приемлемым требованиям Австрии.

Предписание об извещении командующего Черноморскими силами о всех передвижениях турецких, болгарских и румынских морских сил.

Черногории надлежит придерживаться выжидательной и примирительной тактики и сообразовать свою политику с сербской.

Сербский ответ превышает все наши ожидания своей умеренностью.

Ответная телеграмма государя императора королевичу Александру.

15/28 июля.

Французский посол, по поручению своего правительства, заявил министру иностранных дел о полной готовности Франции исполнить, если понадобится, свои союзнические обязательства.

Из бесед с германским послом получается впечатление, что Германия благоприятствует непримиримости Австрии. Желательно воздействие Англии в Берлине.

Проверка сведений о покупке Турцией сверхдредноута «Адмирал Того».

Назначение кн. Трубецкого посланником в Сербию.

Исх. 1536 в Бухарест.

Можете объяснить, что нами принимаются общие меры предосторожности.

Вследствие объявления Австрией войны Сербии, непосредственные объяснения мои нецелесообразны. Необходимо скорейшее посредничество Англии и приостановка военных действий Австрией, которая может тем временем раздавить Сербию.

Вследствие объявления войны Австрией, нами завтра будет объявлена мобилизация 4-х округов. Подтвердите германскому правительству об отсутствии у России наступательных намерений против Германии.

Предписание сообщить об объявлении мобилизации.

Возможность участия Румынии в войне.

It is with the gravest concern that I hear of the impression which the action of Austria against Servia is creating in Your country. The un­scrupulous agitation that has been going on in Servia for years, has re­sulted in the outrageous crime, to which Archduke Franz Ferdinand fell a victim. The spirit that led Servians to murder their own King and his wife still dominates the country. You will doubtless agree with Me that We both, You and Me, have a common interest, as well as all Sovereigns, to insist that all the persons morally responsible for the dastardly murder should receive their deserved punishment. In this case politics play no part at all.

On the other hand I fully understand how difficult it is for You and Your Government to face the drift of Your public opinion. Therefore with regard to the hearty and tender friendship which binds us both from long ago with firm ties, 1 am exerting my utmost influence to induce the Austrians to deal straigntly to arrive to a satisfactionary understanding with You. I confidentially hope You will help me in my efforts to smooth over difficulties that may still arise.

Your very sincere and devoted friend and cousin.

Перевод.

С глубоким сожалением я узнал о впечатлении, произведенном в твоей стране выступлением Австрии против Сербии. Недобросовестная агитация, которая велась в Сербии в продолжении многих лет, завершилась гнусным преступлением, жертвой которого пал эрцгерцог Франц-Фердинанд. Состояние умов, приведшее сербов к убийству их собственного короля и его жены, все еще господствует в стране. Без сомнения, ты согласишься со мной, что наши общие интересы, твои и мои, как и интересы других правителей, заставляют нас настаивать на том, чтобы все лица, морально ответственные за это жестокое убийство, понесли бы заслуженное наказание. В этом случае политика не играет никакой роли.

С другой стороны, я вполне понимаю, как трудно тебе и твоему правительству противостоять силе общественного мнения. Поэтому, принимая во внимание сердечную и нежную дружбу, связывающую нас крепкими узами в продолжение многих лет, я употребляю все свое влияние для того, чтобы заставить австрийцев действовать открыто, чтобы была возможность прийти к удовлетворяющему обе стороны соглашению с тобой. Я искренне надеюсь, что ты придешь мне на помощь в моих усилиях сгладить затруднения, которые все еще могут возникнуть.

Твой искренний и преданный друг и кузен

Am glad you are back. In this most serious moment I appeal to you to help Me. An ignoble war has been declared to a weak country. The indignation in Russia shared fully by Me is enormous. I foresee that very soon I shall be overwhelmed by the pressure brought upon Me and forced to take extreme measures, which will lead to war. To try and avoid such a calamity as a European war I beg you in the name of our old friendship to do what you can to stop your allies from going too far.

Перевод.

Рад твоему возвращению. В этот особенно серьезный момент я прибегаю к твоей помощи. Позорная война была объявлена слабой стране. Возмущение в России, вполне разделяемое мною, безмерно. Предвижу, что очень скоро, уступая производящемуся на меня давлению, я буду вынужден принять крайние меры, которые поведут к войне. Стремясь предотвратить такое бедствие, как европейская война, я умоляю тебя во имя нашей старой дружбы сделать все возможное в целях недопущения твоих союзников зайти слишком далеко.

16/29 июля.

Утром, часов в девять с половиной, германский посол вызвал по телефону барона Шиллинга и сказал, что он желал бы видеть министра, чтобы передать ему «приятное сообщение». Граф Пурталес, однако, поспешил прибавить: «Toutefois pas trop d'optimisme» [10]. Барон Шиллинг ответил, что за последнее время мы отвыкли от «приятных» известий из Берлина, и что поэтому министр, конечно, с удовольствием выслушает посла.

В 11 часов С. Д. Сазонов принял графа Пурталеса, который сказал ему, что Германия согласна продолжать делаемые ею попытки, чтобы склонить венский кабинет к уступкам, но просил, чтобы это было сохранено в строгой тайне, так как разглашение подобных намерений германского правительства могло бы создать впечатление, будто взгляды Австрии и Германии в настоящем случае не вполне согласны. Кроме того, посол настойчиво просил, чтобы преждевременной мобилизацией у нас не было создано препятствие к осуществлению Германией желательного воздействия на Вену.

По уходу посла, означенное заявление обсуждалось министром с А. А. Нератовым, бароном Шиллингом и князем Трубецким. При этом ставился вопрос, действительно ли Германия намерена оказать в Вене серьезное воздействие, или порученное графу Пурталесу сообщение рассчитано лишь на то, чтобы, усыпив наше внимание, по возможности отсрочить мобилизацию русской армии и выиграть время для соответственных приготовлений. Общее впечатление было таково, что, если даже допустить искренность в данном случае германского правительства, то все же приходится усомниться в достижимости этим путем практических результатов, так как если Австрия зашла уже столь далеко без содействия или, по крайней мере, потворства Германии, то следует предположить, что влияние последней в Вене сильно упало, а потому и в данную минуту германскому правительству едва ли удастся многого достигнуть.

В 3 часа германский посол вновь приехал к министру и прочел ему телеграмму имперского канцлера, в которой говорилось, что если Россия будет продолжать свои военные приготовления, хотя бы и не приступая к мобилизации, Германия сочтет себя вынужденной мобилизовать и в таком случае последует с ее стороны немедленное нападение. На это сообщение С. Д. Сазонов резко ответил: «Maintenant je n'ai plus de doute sur les vraies causes de l'intransigeance autrichienne»[11].

Граф Пурталес вскочил со своего места и также резко воскликнул: «Je proteste de toutes mes forces, Mr. le Ministre, contre cette assertion blessante» [12] . Министр сухо возразил, что Германия имеет случай на деле доказать ошибочность высказанного им предположения. Собеседники расстались весьма холодно.

Вскоре по уходе германского посла, в кабинете министра в присутствии А. А. Нератова и барона Шиллинга позвонил телефон: государь император лично сообщал С. Д. Сазонову, что им только что получена от императора Вильгельма телеграмма с убедительной просьбой не допустить дело до войны. С. Д. Сазонов воспользовался случаем, чтобы тут же доложить его величеству о сделанном ему за несколько минут перед тем заявлении графа Пурталеса и при этом указал на то, как мало согласуются слова германского императора с данным им своему послу поручением. Государь сказал, что он тотчас телеграфирует в Берлин, чтобы получить объяснение означенного противоречия. Его величество разрешил С. Д. Сазонову безотлагательно переговорить с военным министром и начальником генерального штаба по вопросу о нашей мобилизации.

К этому времени получено известие о начале бомбардировки Белграда австрийцами.

Совещание это между тремя поименованными лицами состоялось вскоре после того в кабинете генерал-лейтенанта Янушкевича. В соседней зале находились генерал-квартирмейстер Данилов, генерал Монкевиц и помощник начальника канцелярии министра иностранных дел Н. А. Базили для немедленного приведения в исполнение могущих последовать распоряжений в зависимости от имевшего последовать решения. Последнее ожидалось всеми не без тревоги, так как все знали, насколько важно для нашей боевой готовности, будет ли произведена лишь частичная мобилизация, или сразу общая, так как в первом случае осуществление частичной мобилизации неминуемо затруднило бы переход впоследствии к общей, если бы в таковой все же оказалась необходимость.

По всестороннем обсуждении положения оба министра и начальник генерального штаба пришли к заключению, что, ввиду малого вероятия избежать войны с Германией, необходимо своевременно всячески подготовиться к таковой, а потому нельзя рисковать задержать общую мобилизацию впоследствии, путем выполнения ныне мобилизации частичной. Заключение совещания было тут же доложено по телефону государю императору, который заявил согласие на отдачу соответствующих распоряжений. Известие об этом было встречено с восторгом тесным кругом лиц, которые были посвящены в дело. Тотчас были отправлены телеграммы в Париж и в Лондон для предупреждения правительств о состоявшемся решении.

Одновременно было поручено императорскому послу в Париже передать французскому правительству благодарность за сделанное накануне французским послом заявление. Императорскому послу в Лондоне поручалось обратиться к английскому правительству с настоятельным призывом «не теряя времени» присоединиться к России и Франции, чтобы помешать нарушению европейского равновесия.

Около 11 часов вечера военный министр сообщил по телефону министру иностранных дел, что им получено высочайшее повеление об отмене общей мобилизации.

Около часу ночи германский посол по телефону настоятельно просил министра принять его немедленно, несмотря на позднее ночное время, по настоятельному делу. С. Д. Сазонов, уже легший спать, встал с постели и принял посла, который запросил, не можем ли мы удовлетвориться обещанием Австрии не нарушать целости Сербии. Министр ответил, что этого недостаточно, и на убедительную просьбу посла выработал и передал гр. Пурталесу текст формулы, в которой указывались те условия, на которых Россия была бы согласна остановить свои вооружения.

Днем появились на улицах сначала небольшие, а потом несколько большие толпы людей, несших царские портреты и национальные флаги с пением гимна и «Спаси, господи, люди твоя». Манифестанты останавливались перед Зимним дворцом, а также перед зданиями военного министерства и министерства иностранных дел.

Третье[13] свидание германского посла с министром. 2 часа ночи. Глубоко растроганный и взволнованный в виду неизбежности европейской войны, гр. Пурталес настоятельно просил министра формулировать какое-либо предложение, которое он мог бы телеграфировать своему правительству. Министр выработал и передал послу следующую формулу:

«Si l'Autriche, reconnaissant que sen conflit avec la Serbie a pris le caractère d'une question d'intérêt européen, se déclare prête à éli­miner de son ultimatum les points qui violent le principe de la souveraineté de la Serbie, la Russie s'engage à arrêter tous ses préparatifs militaires».[14]

Цель нашего возможного выступления против Австрии—не допустить разгрома Сербии. Мы не исключаем возможность выгод для Румынии, если она примет участие в войне против Австрии.

Желательно знать, был ли у шведского (румынского) короля прием германского или австрийского посланника.

Германский посол передал, что Германия продолжает оказывать умеряющее воздействие в Вене. Я сказал послу, что наши военные меры не направлены против Германии и не предрешают наступательных действий против Австрии. Наши военные меры объясняются мобилизацией Австрии. На предложение посла я ответил готовностью продолжать непосредственные переговоры с Веной и указал на готовность прибегнуть к четверной конференции.

Сообщение телеграммы № 1544 надлежащим правительствам.

Ввиду телеграммы Шебеко № 105, всецело предоставляем инициативу Англии.

Германский посол заявил о решении Германии мобилизовать, если Россия не прекратит вооружений. Нам остается ускорить наши вооружения и считаться с неизбежностью войны.

Сообщение нашими консулами военных сведений.

Thanks for Your telegram conciliatory and friendly, whereas official message presented today by Your Ambassador to my Minister was conveyed in a very different tone. Beg You to explain this divergency. It would be right to give over the Austro-Servian problem to the Hague conference, so as to prevent bloodshed. Trust in your wisdom and friendship.

Перевод.

Благодарю за примирительную и дружественную телеграмму. Официальное заявление, сделанное сегодня твоим послом моему министру, носило совершенно иной характер. Прошу тебя разъяснить это разногласие. Было бы правильно весь австро-сербский вопрос передать Гаагской конференции, чтобы избежать кровопролития. Доверяюсь твоей мудрости и дружбе.

Берлин, 6 час. 35 мин. пополудни. Получена в 9 час. 20 мин. пополудни.

I received Your telegram and share Your wish that peace should be maintained but as I told you I cannot consider Austria's action against Servia as an «ignoble war». Austria knows by experience that Servian promises on paper are wholly unreliable. I understand Austria's action must be judged as trending to have full garantees that the Servian promises shall become real facts. This reasoning of mine is borne out by the statement of the Austrian Cabinet that Austria does not want to make any tentorial conquests at the expense of Servia. I therefore suggest that it would be quite possible for Russia to remain a spectator of the Austro-Servian conflict without involving Europe in the most horrible war she ever witnessed. I think a direct understanding between Your Government and Vienna possible and desirable and as I already telegraphed to You, my Government is continuing its exertions to promote, it. Of course military measures on the part of Russia which could de looked upon by Austria as threatening would precipitate a calamity we both wish to avoid and jeopardize my position as mediator which a readily accepted on Your appeal to my friendship and my help.

Перевод.

Я получил твою телеграмму и разделяю твое желание сохранить мир, но, как я уже говорил тебе в своей первой телеграмме, я не могу рассматривать выступление Австрии против Сербии, как «позорную войну». Австрия по опыту знает, что сербские обещания на бумаге абсолютно не заслуживают доверия. По моему мнению, действия Австрии должны рассматриваться, как желание иметь полную гарантию в том, что сербские обещания претворятся в реальные факты. Это мое мнение основывается на заявлении австрийского кабинета, что Австрия не стремится к каким-либо территориальным завоеваниям за счет Сербии. Поэтому я считаю вполне возможным для России остаться только зрителем австро - сербского конфликта и не вовлекать Европу в самую ужасную войну, какую ей когда-либо приходилось видеть. Полагаю, что непосредственное соглашение твоего правительства с Веной возможно и желательно, и, как я уже телеграфировал тебе, мое правительство прилагает все усилия к тому, чтобы достигнуть этого соглашения. Конечно, военные приготовления со стороны России, которые могли бы рассматриваться Австрией, как угроза, ускорили бы катастрофу, избежать которой мы оба желаем, и повредили бы моей позиции посредника, которую я охотно взял на себя, когда ты обратился к моей дружбе и помощи.

Ответ на телеграмму № 2 был послан императором Вильгельмом в 6 час 35 мин. дня и получен его величеством в 9 час. 40 мин. вечера.[18]

Thank You heartily for Your quick answer. Am sending Tatischeff this evening with instructions. The military measures which have now come into force were decided five days ago for reasons of defence on account of Austria's preparations. I hope from all my heurt that these measures wont in any way interfere with your part as mediator, which I greatly value. We need Your strong pressure on Austria to come to an understanding with us.

Перевод.

Сердечно благодарю тебя за твой скорый ответ. Посылаю сегодня вечером Татищева с инструкциями. Военные приготовления, вошедшие теперь в силу, были решены пять дней тому назад, как мера защиты ввиду приготовлений Австрии. От всего сердца надеюсь, что эти приготовления ни с какой стороны не помешают твоему посредничеству, которое я высоко ценю. Необходимо сильное давление с твоей стороны на Австрию для того, чтобы она пришла к соглашению с нами.

Возвратясь[20] в Берлин в среду 16/29 июля 1914 г., я отправился к французскому послу г. Жюлю Камбону, который сказал мне, что, по его мнению, положение чрезвычайно серьезно и что надежды на мирный исход почти нет. Он прибавил, что, по крайней мере, судя по телеграмме его брата, Поля Камбона, французского посла в Лондоне, после отказа венского кабинета принять более чем примирительный ответ Сербии на австро-венгерский ультиматум, Франции и России была обеспечена фактическая поддержка Англии в случае войны.

Ознакомившись с телеграммой, о которой шла речь, и не найдя ее столь убедительной, как это говорил мой французский коллега, я отправился к сэру Э. Гошену и спросил его, как относится Великобритания к переживаемому Европой острому кризису.

Не получая на мой вопрос точного ответа, я изложил моему английскому коллеге свою точку зрения и прибавил, что, ввиду существующего у Германии убеждения в том, что, в случае вооруженного столкновения между Германией и Австрией, с одной стороны, и Россией и Францией,—с другой, Англия будет придерживаться строгого нейтралитета, тот или иной выход из настоящего положения всецело зависит от Англии. Если сэр Эдвард Грей ясно и категорически заявит в Берлине, что Великобритания твердо решила действовать совместно с Россией и Францией,—мир обеспечен. Английский посол мне ответил, что ему неизвестны намерения его правительства и, несмотря на все приведенные мною в защиту моего мнения аргументы, я не получил от него никакого удовлетворительного ответа.

Первое мое свидание с статс-секретарем состоялось в 5 часов пополудни. Когда я вошел, г. фон-Ягов сказал мне: «Обстоятельства, при которых нам приходится опять встретиться, очень печальны», на что я ответил: «Вы этого желали».

Затем я повторил статс-секретарю мой разговор с г. Циммерманом на следующий день после Сараевского преступления, во время которого я обратил его внимание на то, что Австро-Венгрия не имеет права возлагать на всю Сербию ответственность за убийство эрцгерцога Франца-Фердинанда, убийство, которое было подготовлено в Австрии австрийским подданным ; что если венский кабинет действительно намерен, как мне это дал понять г. Циммерман, потребовать, чтобы Сербия предприняла расследование в целях установления виновности тех ее подданных, которые якобы причастны к этому преступлению, и наказания виновных,—буде таковые окажутся,—он должен бы обратиться с этой просьбой не в форме официальной ноты, а в дружеском разговоре с представителем смежного королевства, которое, я в этом не сомневаюсь и, не колеблясь, это утверждаю, проявило бы в этом вопросе полнейшую корректность, тем более, что речь идет и об ее собственных интересах—интересах насущных—-прийти после своей победоносной войны к соглашению с Австро-Венгрией по всем связующим оба соседние государства экономическим вопросам.

Что касается австрийского ультиматума,—продолжал я,—он был для Сербии неприемлем, и Австро-Венгрия это очень хорошо знала, следовательно, она желала войны; сверх того, ей было известно, что Россия не может остаться безучастной к этому вооруженному столкновению. Но меня более всего удивляет,—говорил я статс-секретарю,— что Германия, которой этот ультиматум был известен, и которая знала, что мы не можем допустить, чтобы Сербия была раздавлена или ослаблена, могла его одобрить; по-видимому, она также ничего не имеет против войны.

Господин ф.-Ягов ответил, что ему якобы ничего неизвестна об ультиматуме, и что, впрочем, это—вопрос, который касается исключительно Австро-Венгрии и Сербии (сербская пропаганда и убийство эрцгерцога), на что я воскликнул: «В таком случае вы предоставляете полную свободу действий вашей союзнице».

Не отвечая мне на это замечание, статс-секретарь заявил, что монархия Габсбургов не стремится ни к уничтожению соседнего государства, ни к территориальным аннексиям, а думает только о карательной экспедиции. К тому же, сказал он мне, дела Сербии совершенно не касаются России, и он, Ягов, не признает взятой на себя Россией роли официальной покровительницы на Балканах: «в таком случае Германия имела бы такие же права по отношению к малым протестантским государствам, как, например, Швеция». Само собой разумеется, что я энергично протестовал против этой аргументации, которая собственно даже не являлась таковой; что касается территориальных аннексий, прибавил я, возможно, что Австро-Венгрия в данный момент таковых не желает, но я слишком хорошо знаю, как ведутся войны, и какие они могут иметь неожиданные последствия. Я ни на минуту не сомневаюсь в том, что Австрия твердо решила овладеть санджаком, уступки которого в 1898 (1908?)[21] она до сих нор себе простить не может,— для того, чтобы разъединить Сербию и Черногорию.

Несмотря на то, что австрийский ультиматум был неприемлем,— продолжал я,—Сербия однако согласилась на 8 или 9 пунктов, удивив всю Европу своей сговорчивостью. Монархия Габсбургов должна была, в свою очередь, удовлетвориться этим неожиданным ответом.

«Это было невозможно,— ответил мне г. фон-Ягов,—потому что в ответе этом многое было недоговорено и заключавшиеся в нем обещания были неискренни». Я энергично протестовал, заметив, что никто не имеет права сомневаться в искренности Сербии.

Затем я перешел к предложению сэра Э. Грея, которое Германия отклонила,— предложению, имевшему, может быть, некоторые недостатки, но являвшемуся тем не менее средством спасения, потому что оно открывало возможность обсуждений, тогда как предложенные Германией переговоры между кабинетами были бы значительно сложнее. В критические моменты, подобные переживаемому нами, надо пользоваться каждым лучом надежды, потому что время не терпит, и речь идет о минутах, а не о днях и даже не о часах.

«Не отклонила,— ответил мне г. фон-Ягов,—а нашла нецелесообразным; было бы лучше вести переговоры между кабинетами. Впрочем,—прибавил он,—невозможно было, чтобы 4 великие державы образовали ареопаг для того, чтобы судить две другие державы». На что я ему заметил, что, однако, одна из этих великих держав, Россия, на это согласилась, и что опять-таки Австро-Венгрия отказалась принимать, участие в предложенной Греем конференции, не желая, по обыкновению, делать уступок. Я прибавил, что при таких условиях положение кажется мне в высшей степени серьезным, грозящим опасными последствиями.

В этот момент г-ну фон-Ягову принесли лист бумаги, который он прочел с «ужасом» и передал мне, спрашивая, верно ли заключавшееся в нем известие: речь шла о нашей мобилизации против Австро-Венгрии, о которой я был уполномочен ему сообщить. Подтверждая это известие, я, согласно полученным мной инструкциям, подчеркнул, что эта мера не носит характера враждебности по отношению к Германии, и прибавил, что для мобилизации на границе Австрии Россия имеет тем более оснований, что, судя по полученным мной из достоверного источника сведениям, сама монархия Габсбургов делает в Галиции крупные военные приготовления.

Отрицая эти приготовления, г. фон-Ягов сказал мне, что после нашей мобилизации против Австро-Венгрии Германия вынуждена также мобилизовать, что, следовательно, больше ничего нельзя сделать, и что с этого момента дипломаты должны предоставить слово пушкам.

Я не мог скрыть от своего собеседника вызванного этим замечанием удивления, ввиду того, что не далее, как накануне, он сказал Камбону, что наша мобилизация против Австрии не повлечет за собой мобилизации Германии против нас. Г. фон-Ягов ответил мне с большим смущением: «Но, узнав, что Россия приготовляет войска на границе Германии, последняя, конечно, вынуждена мобилизовать с своей стороны».

Я заметил ему, что ничего не знаю относительно нас и сомневаюсь, чтобы эти известия были верны, что же касается Германии, то у меня имеются точные, заслуживающие доверия сведения о том, что она только и делает, что концентрирует свои силы против нас.

Г. фон-Ягов энергично протестовал против этих, якобы совершаемых приготовлений и старался, конечно, безуспешно, уверить меня в том, что возвращены только бывшие в отпуску офицеры и принимавшие участие в маневрах войска. (Занятие Германией Люксембурга стотысячным корпусом на другой же день после объявления войны является блестящим доказательством противного.

17/30 июля.

В десятом часу утра министр иностранных дел говорил по телефону с министром земледелия, при чем оба они были весьма встревожены последовавшей отменой общей мобилизации, вполне сознавая, что это решение грозит поставить Россию в крайне опасное положение в случае обострения отношений с Германией. С. Д. Сазонов посоветовал А. В. Кривошеину испросить приема у государя, чтобы изложить его величеству опасения, вызываемые означенной отменой.

Около 11 часов утра министр иностранных дел вновь встретился с военным министром у начальника генерального штаба. Полученные за ночь известия еще более укрепили всех в убеждении о настоятельной необходимости, не теряя времени, готовиться к серьезной войне. Сообразно с этим министры и начальник штаба по-прежнему придерживались мнения, высказанного ими накануне, о необходимости прибегнуть к общей мобилизации. Генерал-адъютант Сухомлинов и генерал Янушкевич вновь старались убедить по телефону государя вернуться ко вчерашнему решению и дозволить приступить к общей мобилизации. Его величество решительно отверг эту просьбу и, наконец, коротко объявил, что прекращает разговор. Генерал Янушкевич, державший в эту минуту в руках телефонную трубку, успел лишь доложить, что министр иностранных дел находится тут же, в кабинете, и просит разрешения сказать государю несколько слов. Последовало некоторое молчание, после которого государь изъявил согласие выслушать министра. С. Д. Сазонов обратился к его величеству с просьбой о приеме в тот же день для неотложного доклада об общем политическом положении. Помолчав, государь спросил: «Вам все равно, если я приму вас, одновременно с Татищевым в 3 часа, так как иначе у меня сегодня нет ни одной минуты свободного времени». Министр благодарил государя и сказал, что прибудет в указанный час.

Начальник штаба горячо умолял С. Д. Сазонова непременно убедить государя согласиться на общую мобилизацию ввиду крайней опасности для нас оказаться неготовыми к войне с Германией, если бы обстоятельства потребовали от нас принятия решительных мер после того, как успех общей мобилизации был бы скомпрометирован предварительным производством частичной мобилизации. Генерал Янушкевич просил министра, чтобы, если ему удастся склонить /em государя, он тотчас бы об этом передал ему, Янушкевичу, по телефону из Петергофа для принятия немедленно надлежащих мер, так как необходимо будет прежде всего как можно скорее уже начатую частичную мобилизацию превратить во всеобщую и заменить разосланные уже приказания новыми. «После этого,— сказал Янушкевич,—я уйду, сломаю мой телефон и вообще приму все меры, чтобы меня никоим образом нельзя было разыскать для преподания противоположных приказаний в смысле новой отмены общей мобилизации».

По возвращении в министерство С. Д. Сазонов имел свидание с французским послом.

Между тем А. В. Кривошеин уведомил С. Д. Сазонова, что на его ходатайство о высочайшем приеме ему было отвечено, что государь в этот день чересчур занят и принять его не может. При этом, Кривошеин высказал желание повидать С. Д. Сазонова еще до отъезда последнего в Петергоф. Было решено позавтракать вместе у Донона, где в 12 с половиной часов в отдельном кабинете и сошлись А. В. Кривошеин и С. Д. Сазонов вместе с бароном Шиллингом. Настроение было довольно подавленное, и разговор почти исключительно касался необходимости настоять на скорейшей общей мобилизации ввиду становящейся каждому все более ясной неизбежности близкой войны с Германией. А. В. Кривошеин высказывал надежду, что С. Д. Сазонову удастся убедить государя, так как в противном случае, по его словам, мы бы шли на верную катастрофу.

В 2 часа министр иностранных дел выехал с генерал-майором Татищевым в Петергоф, где оба были приняты вместе его величеством в Александринском дворце. В течение почти целого часа министр доказывал, что война стала неизбежной, так как по всему видно, что Германия решила довести дело до столкновения, иначе она не отклоняла бы всех делаемых примирительных предложений и легко могла бы образумить свою союзницу. При таком положении остается лишь делать все, что нужно для того, чтобы встретить войну во всеоружии и при наиболее выгодной для нас обстановке. Поэтому, лучше, не опасаясь вызвать войну нашими к ней приготовлениями, тщательно озаботиться последними, нежели из страха дать повод к войне быть застигнутыми ею врасплох.

Сильное желание государя во что бы то ни стало избежать войны, ужасы которой внушали ему крайнее отвращение, заставляло его величество, в сознании принимаемой им в этот роковой час тяжелой ответственности, искать всевозможных способов для предотвращения надвигавшейся опасности. Сообразно с этим, он долго не соглашался на принятие меры, хотя и необходимой в военном отношении, но которая, как он ясно понимал, могла ускорить развязку в нежелательном смысле.

Напряженность тех чувств, которые в эту минуту переживал государь, выразилась, между прочим, в той необычной ему раздражительности, с которой его величество оборвал генерала Татищева. Последний, все время не принимавший участия в разговоре, сказал во время наступившей минуты молчания: «Да, решить трудно». Государь с неудовольствием резко возразил: «Решать буду я», желая этим положить конец дальнейшему вмешательству генерала в разговор.

Наконец, государь согласился с тем, что при нынешних обстоятельствах было бы наиболее опасным не подготовиться во время к, по-видимому, неизбежной войне, и потому дал свое разрешение приступить сразу к общей мобилизации.

С. Д. Сазонов испросил высочайшее соизволение немедленно передать об этом по телефону начальнику генерального штаба и, получив таковое, поспешил в нижний этаж дворца к телефону. Передав высочайшее повеление ожидавшему его с нетерпением генералу Янушкевичу, министр, ссылаясь на утренний разговор, прибавил: «Теперь вы можете сломать телефон».

При этом государь еще надеялся найти способ помешать общей мобилизации быть бесповоротным поводом к войне. С этой целью государь в тот же день в телеграмме к императору Вильгельму по поводу принятого решения торжественно дал слово, что несмотря на означенную мобилизацию.[22]

Германский посол спросил, не можем ли мы удовлетвориться обещанием Австрии не нарушать целости Сербии. Я ответил, что этого недостаточно, и на убедительную просьбу посла продиктовал ему наши условия.

До получения удовлетворительного ответа Австрии мы будем продолжать наши вооружения.