Виктор Мизиано. «Культурные противоречия тусовки»
Этот текст вызван к жизни гипотезой: явление, получившее в просторечии наименование «тусовка», представляет собой оригинальный социокультурный феномен, не имеющий исторических аналогов.
Так, тусовка не вписывается в контуры того, что принято определять официальной культурой. Она, собственно, и возникла как прямой результат распада официальной культуры и ее институций. На протяжении своего десятилетнего существования тусовка так и не обрела систему санкционированных властью институций, власть так и не захотела видеть в ней средство репрезентации.
Тусовка — это как раз и есть форма самоорганизации художественной среды в ситуации отсутствия институций и государственного протекционизма.
В то же самое время тусовка несводима и к андеграунду, этой типологической альтернативе официальной культуре. Альтернативность, собственно, и являлась конституирующим принципом андеграундного сообщества, которое, позиционируя себя по отношению к большой культуре, интериоризировало ее дисциплинарные принципы консолидации. Тусовка же — это как раз и есть форма самоорганизации художественной среды в ситуации отсутствия какого-либо внешнего репрессивного давления, в ситуации исчерпанности консолидации по принципам идеологического единомыслия, этики противостояния и «общего дела».
Тусовка — это как раз и есть форма самоорганизации художественной среды в ситуации отсутствия институций и государственного протекционизма.
Не узнает себя тусовка и в богеме — феномене, возникшем в ХIХ столетии и доживавшем свой век на Западе в умонастроениях шестидесятников, а в России — у так называемого «левого МОСХа». Ведь богема возникает как ответ художественной среды на давление рынка и социального заказа, когда элита организует свой внутренний, оппозиционный коммерческому «символический рынок», где циркулируют некие подлинные и абсолютные ценности (П. Бурдио). Тусовка же, наоборот, гипотетически открыта рынку и социальному заказу и пребывает в перманентном ожидании покупателя и покровителя.
Порождающая особенность тусовки состоит в том, что она являет собой совокупность людей, исходно консолидированных не столько конкретными структурами — институциональными или идеологическими, — сколько перспективой их обретения; тусовка — это тип художественного сообщества мыслящего себя как чистую потенциальность. Тусовка — это художественно-социальный проект.
В тусовке бросается в глаза ее повышенная динамичность. В самом деле, если официальная культура, богема и андеграунд — это порождение стабильных обществ, то тусовка — это характернейший симптом общества, охваченного динамикой трансформаций. А потому не только структура, но и социальная динамика тусовки есть прямая реакция на кризис символического порядка. Предваряя анализ, можно сказать, что рожденная кризисом символического порядка тусовка обречена на то, что каждое ее проектное усилие есть неизбежно и проект нового символического порядка. А потому наиболее естественное для тусовки – это пребывать в состоянии постоянной экспансии. «Экспансия — это все» (Б. Березовский).
Так, тусовке неведомо очевидное любой выстроенной культуре различие частного и целого: проект чего-то конкретного есть одновременно и проект всеобщего. Поэтому, когда задумывается коммерческая галерея, то это одновременно и музей, и издательство, и журнал, и так далее. Когда же создается некоммерческий центр, то он одновременно стремится породить и журнал, и музей, и артистический ресторан, и даже артель по раскрашиванию чайных кружек.
Деятели тусовки чувствуют дискомфорт в жестко предзаданных корпоративных рамках, им присуще стремление нарушать стабильность идентичностей. Галерист стремится быть и куратором, и теоретиком, и идеологом, и политиком, и имиджмейкером. Газетный критик хочет быть и теоретиком, и философом, и куратором, и тому подобное. Философ хочет быть и художником, и куратором, и литератором, он хочет быть и академическим авторитетом, и медиальной поп-звездой. Коммерческое в тусовке претендует на некоммерческое, а бессребреники радуются удачной продаже. Разрушая установившиеся цеховые границы, тусовка захватывает зоны, пребывавшие ранее за пределами узкохудожественной компетенции: деятели художественного сообщества начинают функционировать в сфере архитектуры, дизайна, шоу-бизнеса, политики, новых технологий и тому подобное.
Ситуация институционального и символического вакуума лишает тусовку чувства пропорции: она обращена к переизбытку.
Если вынашивается периодический художественный проект, то это непременно фестиваль или Московская биеннале; если речь идет о художественной институции, то это по меньшей мере будущий Центр Помпиду, а если о журнале, то это русский Flash Art. Аналогично же любая инициатива стремится не к внутренней артикуляции, а к количественному разбуханию. Масштабно задуманная периодическая экспозиционная акция, начавшись с 10, должна достигнуть затем 50, 100, 150, 1000 выставок и так далее. Точно так же галерист стремится причислить себе геометрически разрастающееся количество художников, а радикальный лидер может называть все большие цифры своих сподвижников.
Ситуация институционального и символического вакуума лишает тусовку чувства пропорции: она обращена к переизбытку.
Априорная фантасмагоричность и несбыточность подобных инициатив, а также качественная уязвимость их конечных результатов еще больше экзальтируют динамику и нестабильность. Нереализованность или уязвимость одного проекта может быть реабилитирована и компенсирована лишь другим проектом, еще более мегаломаничным и фантасмагоричным.
Наконец, нестабильность тусовки гарантирована и ее неизбежной внутренней конфронтационностью. В ситуации, когда любое проектное усилие неизбежно принимает формы проекта нового символического порядка, диалог этих проектов не может не принять формы взаимной борьбы. Борьбы не на жизнь, а на смерть. Так, если создается некий художественный центр, то предназначен он «на смену другому», уже существующему. Если в тусовке присутствуют два философа, то один из них непременно подлинный, а другой — поверхностный; из двух кураторов один — личность, а другой — проходимец; галерей может быть только одна, или две, от силы пять, а все остальные не имеют права на существование.
Эти имманентные тусовке экспансия и внутренняя конфронтационность и определяют ее фундаментальное отличие от иных художественных сообществ. Для официальной культуры, богемы и андеграунда системообразующей была как раз не внутренняя, а внешняя конфронтационность: противостояние буржуазному вкусу конституировало богему, противостояние дилетантизму — официальную культуру, в то время как противостояние официальной культуре конституировало андеграунд. Именно это противостояние внешнему маркировало границы этого сообщества, делая более значимой не столько экспансию вовне, сколько внутреннюю артикулированность. Официальная культура, богема и андеграунд в равной мере (хотя и по-своему) блюли свою корпоративную целостность. Тусовка же — это посткорпоративный тип художественного сообщества.
Тусовка стремится игнорировать присущие ей противоречия, подвергая их вытеснению.
Ведь большая системная зрелость, во имя которой будто бы функционирует машина тусовочной проектности, будучи осуществленной, неминуемо выявит социальную и профессиональную несостоятельность деятеля-тусовочника, не приученного к дисциплинарным навыкам. Интернационализация, к которой постоянно призывает мучимая клаустрофобией тусовка, порушит всю систему симулятивных тусовочных репутаций. В то же самое время формирование столь взыскуемой тусовкой системы современного искусства потребует серьезной переориентации всей тусовочной поэтики. Ведь система неизбежно породит нового социального субъекта — публику, на которого эта поэтика, разумеется, не ориентирована.
Тусовка стремится игнорировать присущие ей противоречия, подвергая их вытеснению.
Как и любое иное сообщество, тусовка стоит на страже своих интересов и породила механизм самозащиты. Механизм этот предельно прост и укоренен в самой субстанции тусовочного сообщества. Любые ростки реальной институционализации тусовка неминуемо нивелирует, сводя их к статусу индивидуального проекта («коллекцией некого Х» или «журнала некого Y» и тому подобное). Противостоит тусовка и любым попыткам критической рефлексии, публичного высказывания, социального позиционирования. Достаточно некому Х полемически высказаться против некого Y, как социальный пафос полемики снимается единодушным суждением, что конфликт этот носит предельно персональный, личный характер. И тому находится множество подтверждений.
Являясь примером «эмоционального сообщества», тусовка жила постоянно возгонявшейся потенциальностью, эйфорической возгонкой обещаний. Однако у подобного связующего есть один изъян: эйфория быстро исчерпывает себя. Впрочем, это не означает, что тусовка ныне потеряла устойчивость: вместо чарующих ожиданий она обрела ныне новый reliance, новую скрепляющую ее атмосферу — атмосферу депрессии и фрустрации от неоправдавшихся ожиданий.