Человек дождя. Александр Генис про дружбу с Довлатовым, Нью-Йорк, Ригу и физиологический патриотизм

«Моя геополитическая мечта — чтобы все страны вступили в НАТО, начиная с России… Мой национальный праздник — день, когда Латвия вступила в НАТО… Мечтаю, чтобы Рига стала русским Гонконгом, где русская культура развивается вне зависимости от Кремля…» Писатель и публицист, живущий в США экс-рижанин Александр Генис встретился со своими читателями-земляками в книжном кафе Polaris.

«Рижанин бывшим не бывает — это я точно говорю, — утверждает Александр Генис. — Я 40 лет живу в Нью-Йорке, и по-прежнему считаю себя рижанином. Рига — город, который я считаю родным и по которому все время скучаю…»

В Риге Генис представил свежую книгу «Картинки с выставки». Свой жанр писатель определяет так: «В век, когда вся информация — на расстоянии одного клика, ценны только те знания, которые оставляют шрамы на душе и морщины на лбу. То есть любая книга должна быть очень личной».

Большую часть автобиографических «Картинок с выставки» он посвятил рижскому детству и юности в советской Латвии. Родина того периода для него ассоциируются с увиденным в Музее янтаря «диким экспонатом» — янтарным трактором, который балтийские народы подарили Сталину. «Мне он напомнил советскую власть в Латвии. Она была советская, как трактор, но все же нарядная, как янтарь. Мне повезло вырасти в Риге. Даже социализм тут был красивее, чем в других местах».

Другая часть книги — про то, «что я люблю больше всего, после книг, жены, еды и путешествий — живопись. Всю жизнь я провел между обеденным и письменными столами и музеями, и ни разу не пропустил ни одной значимой выставки».

Про главные места любого города

Везде иду на местный базар и в местный музей. Рига не исключение. Вчера ходил на замечательный базар. Раньше он назывался Колхозный рынок, хоть и не имел отношения к колхозам. Почему я так люблю базары? Он говорит сразу обо всем: о климате места, географическом положении, национальных и кулинарных традициях, языке — обо всем сразу и по-своему.

Я глубоко убежден, что каждое блюдо — иероглиф национальной культуры. Как и произведения искусства. Сегодня мы были в Национальном художественном музее. Мне сказали, что надо пойти и посмотреть — я отнесся со скепсисом. Когда нас в школе водили в этот музей, там все время напирали на то, что в Латвии тоже были передвижники и их волновали язвы капиталистического общества, как плохо народ жил при царизме. Но пошел и ахнул. Я остро почувствовал, как Латвия была такой же европейской, как остальные. Были все стили и направления искусства, как во Франции и Австрии. Я с наслаждением рассматривал картины, которые раньше не выставлялись. Например, Падегс, которого в наше время его не показывали. Через эти картины я лучше понимаю место, где вырос.

Про свою концепцию патриотизма. Чтобы понять Ригу и Латвию мне понадобилось объехать весь мир. Я объехал более 70 стран. И только на обратном пути я понял, что больше всего люблю здешние края. У меня есть своя выношенная концепция патриотизма. Всех эмигрантов допрашивают, скучают ли они по родине. А я к этому слову, особенно с большой буквы, отношусь даже не со страхом, а с ужасом и отвечаю уклончиво.

Я говорю, что Россия — родина моего языка, что святая правда, но кроме такой родины, есть и другая. Я исповедую физиологический патриотизм: родина — это там, где мы выросли, и родина стала частью нас. Моя родина — в клубнике из Асари, которую я в детстве ел на даче, в лисичках, в миноге, на которую не могу смотреть без слез — ее больше нет нигде в мире… Как-то я привез ее в Америку и пригласил друзей, в том числе известных кулинаров, одна дама, которая написала сто кулинарных книг — спросила, а что эти рыбы едят? Я не стал рассказывать. Это тот патриотизм, в который я верю — это созвучие тех молекул, которые мы съели в детстве, с тем, что произошло потом. Это фундамент, на который накладывается вся моя жизнь.

Про свои главные города — Нью-Йорк и Ригу

Мою жизнь поделили не две страны (какие? Я жил в Советском Союзе, его нет, а тогда не было Латвии), а два города — Нью-Йорк и Рига. Я люблю их больше любых других мест в мире. Это сочетание мне очень нравится. Тем более, что у этих городов есть, как ни странно, много общего. У Бродского есть фраза: больше всего на свете я люблю цвет воды. И это то, что я люблю в Прибалтике. Цвет воды на Рижском взморье. И в Нью-Йорке — та же культура, она вся недосказанная, сдержанная, цвета воды.

Я счастлив, что у меня есть эти города. Каждый раз, когда я возвращаюсь в Ригу — я возвращаюсь в свое детство… Когда мы с женой путешествуем, я говорю: смотри, это ж рижская погода… Что это значит? Или идет дождь, или пойдет, или только что прошел. Нам это нравится, поэтому в Нью-Йорке нас друзья часто называют «люди дождя». Так они над нами издеваются, потому что кто еще любит дождь…

Про отношение к Рериху

В книге «Картинки с выставки» я много пишу о том, чему научился в Риге. Мои первые художественные опыты связаны с художественным музеем. В пионерском возрасте я увидел картины Рериха и открыл для себя этого человека. В риге были люди, которые поклонялись картинам Рериха — они списались с ним, он подарил картины, которые я застал. Они были очаровательные. Благодаря им я полюбил странствия — уж очень хотел увидеть те места. Как-то в Непале мы попросили гида отвести нас в рериховские места. Сравнил, сказал, похоже.

Я не знал, что Рерих такую важную роль играет и в жизни Нью-Йорка. Он долго там жил, у него была масса поклонников. В нью-йоркском Музее Рериха — не шесть картин, как было у нас, а 216. Огромный музей, где мне довелось выступать. Это было тихое местечко, но недавно я пришел туда — на моих глазах огромная делегация из Украины сменилась огромной делегацией из России. Оказывается, поклонение Рериху возродилось, теперь эти люди называются рерихнутые.

Про походы в музеи

Настоящий поход в музей — всегда паломничество. Ты идешь поклоняться, как поклоняются святым мощам. Как говорил Сартр: у каждого человека в душе есть дыра размером с Бога. Про бога я не знаю, но искусство затыкает дырку в душе. Это необходимый аккумулятор энергии, возле которой меняется представление о жизни, зрение, видение мира. У меня критерий удачного похода в музей: если выходишь с выставки и вдруг мир кажется немного иным, сдвинутым — выставка удалась. Главное — не попасть под машину.

Про дружбу с Довлатовым

Мы знали друг друга заочно по публикациям. Когда Сергей приехал, мы встретились, выпили и быстро нашли общий язык. Как собаки «обнюхали» друг друга — по книжкам. Оказалось, что наши главные писатели — Гоголь и Платонов. И мы сразу перешли на «ты». Про нашу дружбу я подробно написал в книге «Довлатов и окрестности». —там можно найти все мыслимые истории про нас с Сергеем. Уже вышло шестое издание — она стала достаточно популярной, чтобы переиздаваться 20 лет.