Парадный портрет. Четыре сотрудницы музея изобразительных искусств меняют образы
Чтобы сделать татуировку, короткую стрижку или покрасить волосы в сиреневый цвет, не обязательно быть бунтующим подростком. Открытость к экспериментам и интерес к моде — не возрастные, но индивидуальные черты, что в очередной раз подтвердили сотрудницы ГМИИ РТ. По просьбе «Инде» визажисты и парикмахеры студии «Формат Gogol» придумали новые образы для трех смотрительниц музейных залов и одного научного сотрудника. После эксперимента мы поговорили с участницами о жизни, искусстве и впечатлениях от прически и макияжа.
Владелец студии «Формат Gogol», парикмахер
Мировые бренды в последнее время активно используют взрослых моделей. Изменениями молодой девушки никого не удивишь, а взрослость — это стабильность, поэтому, когда обновления органично смотрятся на взрослом человеке, это создает тренд. Сейчас взрослым людям делают все что угодно: хоть омбре, хоть яркие цвета. Для молодежи это бунтарство, желание выразить себя, а для зрелых — признак отсутствия границ и необходимости угождать кому-либо. Сделать так, чтобы смелые перемены в образе шли зрелому человеку, трудно, но меня это привлекает. Важно найти золотую середину, чтобы не скатиться в безвкусие и китч.
Хотя мне с героинями проекта работать было несложно, они спокойно шли на эксперимент (нашей целью было не только подчеркнуть красоту, но и удивить). Помогло и то, что у бренда Tigi, с которым мы работаем, уже есть готовые решения по цвету — можно сделать его размытым или, наоборот, ярким и контрастным. Это дает возможность работать свободно, не бояться ляпов и быть уверенным в результате.
Наталья Викторовна Плагова
Смотритель в ГМИИ РТ
Про жизнь и работу
Я родилась и выросла на территории Казанского художественного училища им. Фешина. Когда мой папа — народный художник Татарстана Виктор Куделькин — вернулся с фронта, у него были только кружка, шинель и железная кровать, которую они с мамой где-то нашли. Так и жили на территории художественного училища, пока мне не исполнилось четыре года.
Всю жизнь я нахожусь среди художников. Я знала Сперанского (Петра Тихоновича. — Прим. «Инде»), Баки Урманче, Якупова (Хариса Абдрахмановича. — Прим. «Инде»), Фаттахова (Лотфуллу Абдульменовича. — Прим. «Инде»). Мне не хотелось разочаровывать своих родителей, так что судьба была предрешена, и я поступила в художественное училище, хотя хотела быть медиком. 20 лет я работала художником, потом девять лет — главным хранителем выставочного зала Союза художников, еще девять — в галерее «Хазинэ», а последние четыре года работаю в ГМИИ. Это место я люблю уж точно не за зарплату, для меня главное — видеть, как люди идут в музей, и по мере возможности рассказывать им, как здесь здорово. Последние годы стало приятно работать: если в 1970-е музей посещали пять-семь человек в день, то сейчас самое меньшее у нас — 100 человек. Посмотрите нашу книгу отзывов — это уже десятый том, наверное, — там одни «спасибо».
За последние 20 лет портрет посетителя музея очень изменился. Раньше в музей на Максимова и Фешина ходили интеллигентные старушки в шляпках, а сейчас приходят молодые люди: девушки с юношами, студенты. Им интересно, они что-то записывают, задают настолько профессиональные вопросы, что мне интересно на них отвечать. Я работаю в зале Шишкина, но если кто-то заболел или обедает, конечно, мы заменяем друг друга. У меня много любимых произведений Ивана Ивановича, но самые-самые — «Швейцарский пейзаж» и «На покосе в дубовой роще». Они мне нравятся своей манерой написания. Шишкина в свое время ругали за гиперточность, с которой он передавал природу, но сейчас-то мы понимаем, что получили божественный подарок. Это человеческий гений на холсте, глядя на картину, можно забыться и подумать, что просто смотришь в окно.
Минус моей работы — нельзя никуда выходить в течение восьми часов. Я не имею права бросить свой зал, потому что знаю, сколько стоит каждая работа. Если оценить стоимость всего зала, понимаешь уровень ответственности, который на тебе лежит, и все время находишься в напряжении. Не все, кто приходит в музей, понимают, что перед ними работы XVI, XVIII, XIX века, и, конечно, им хочется их потрогать. Картина может осыпаться, а реставрация одной работы будет стоить около двух миллионов рублей, и эта сумма ляжет на плечи посетителей. При этом для меня главное — не обидеть человека, не быть слишком резкой. Ведь кто главный в музее? Картины и посетители. А мы бережем и картины от посетителей, и посетителей от картин.
О чем я думаю, пока сижу на работе? Лучше ни о чем не думать, потому что можно себя расстроить и довести до истерии: у всех дома есть неприятности. Когда в зале нет посетителей, я делаю гимнастику для шеи и ног, наклоняюсь туда-сюда. Это полезно. Еще читаю про себя Пушкина, но не всего знаю наизусть. Сидишь, вспоминаешь дядю со своими правилами, а когда наступает осень — что-то осеннее. Я христианка, поэтому иногда читаю во время работы молитвы: у нас и аура соответствующая благодаря иконам в одном из залов. Я прошу, чтобы мои близкие были здоровы и Господь наш музей тоже любил и хранил.
Мне нравится, когда в зале разумное число посетителей — человек десять. Помню, мы работали на выставке Брюллова, очередь стояла на улице, и люди приходили нервные. Ты стоишь в одной стороне зала и не понимаешь, что происходит в другой — ковыряют картины или нет. Извиняясь, ходишь по периметру. Но вообще у смотрительниц глаза устроены так, что, глядя в одну сторону, они видят все, что происходит вокруг. Это так называемый «взгляд коровы», нужно долго работать, чтобы он появился.