Анализ рассказа В. Богомолова "Второй сорт"

В данной статье кратко анализируется рассказ В. Богомолова "Второй сорт", который встретился на олимпиаде по литературе в старших классах.

Скачать:

Предварительный просмотр:

Анализ рассказа В. Богомолова «Второй сорт»

Второй сорт… Мы привыкли, что второго сорта бывают продукты, вещи… Оказывается, не только. Что же ещё? Именно на этот вопрос отвечает в рассказе В. Богомолов. Отвечает не явно, не чётко, не прямо, но так, что можно догадаться.

В рассказе два героя. Сергей Васильевич – моложавый, представительный, почтенный, привычный к вниманию окружающих, о котором все знают, «что он писатель». И застенчивый белобрысый паренёк из глухой вологодской деревушки, имя которого мы даже не узнаём, однако о нём сказано: «будущий филолог, студент первого курса». Противопоставление бросается в глаза сразу, начиная с их положения, заканчивая тем, что сидят они по разные стороны стола.

На первый взгляд, всё довольно очевидно: влюблённый во всё новое, жадно вбирающий столичные впечатления, слушающий и наблюдающий паренёк, конечно, не ровня известному и уважаемому Сергею Васильевичу, который, по его словам, с самим Горьким общался. Но затем в тексте всплывают детали, на которые нельзя не обратить внимание: во–первых, автор не называет напрямую Сергея Васильевича писателем, он говорит: «… все уже знают, что он писатель», то есть, информация нам даётся со слов, скорее всего, хозяев, которые представляют гостям «дядю Серёжу» как писателя. В то время как скромный безымянный герой – «будущий филолог, студент первого курса».

Во–вторых, благодаря, безусловно, мастерству автора, чётко вырисовывается два типажа: этакий самоуверенный, представительный, картинно уставший от жизненной суеты, но, тем не менее, лениво слушающий окружающих Сергей Васильевич, светский лев. И любопытный мышонок с блестящими глазёнками, жадно подхватывающий любые крохи информации, искренний юноша, для которого всё настолько свежо, ново, любопытно, что он, когда слышит рассказы о Горьком, сдавленно кашляет, поперхнувшись от волнения; что он, порядком робея, окая сильнее обычного и запинаясь, просит автограф у мэтра, у того, кто общался с самим Горьким, кто прикасался к этой бессмертной истории. В данном эпизоде важны детали: сам герой одет в короткий поношенный пиджачок, но блокнот, в котором распишутся на память, – новенький!

Сергей Васильевич привычно выводит фамилию: легко, разборчиво, красиво. Он не только привычно расписывается, он, если можно так выразиться, привычно живёт: приезжает с некоторым опозданием в гости, что соответствует его положению в обществе, здоровается общим полупоклоном (со всеми – и ни с кем!), садится во главе стола, отказывается почти от всего, чем его наперебой угощают; из вежливости тыкает вилкой в горстку салата, выпивает рюмки три коньяку, держится с достоинством, но «просто и мило: улыбается, охотно поддерживает разговор и даже пошучивает». В этой цитате важно слово «даже», которое подчёркивает, что Сергей Васильевич действительно снисходит до гостей, поэтому ДАЖЕ пошучивает. По просьбе молодёжи (сам бы он не стал этого делать, ему важно внимание, лесть, интерес со стороны гостей) он негромко и неторопливо рассказывает о встречах с Горьким. Всё поведение Сергея Васильевича насквозь продумано, фальшиво, неестественно; он словно находится на сцене, освещённый прожекторами, и играет свою роль. Впрочем, так и есть: зрители – гости – не спускают с него восхищённых глаз, место во главе стола занято, почему бы и не начать спектакль? Поэтому он и неторопливо, рисуясь, повествует о сокровенных чаепитиях с писателем, поэтому он кидает печальный взгляд на полку серванта, где покоится за стеклом горьковская чашка, поэтому он «задумывается отрешённо, словно смотрит в те далёкие …годы, вспоминает и воочию видит великого коллегу». Роль сыграна блестяще, впечатление произведено, лишь некстати, нарушая «немую сцену», кашляет будущий филолог. Возможно, автор не зря упоминает эту деталь: неестественная тишина нарушается, разбивается тем, кто по–настоящему искренен, кто волнуется и переживает, прикоснувшись к пусть вымышленной истории.

Конфликт назревает, и он должен разрешиться. Разрешается он весьма необычно, но предсказуемо. Не вытерпев, юноша подходит к серванту, где за толстым стеклом стоит горьковская чашка. Но и толстое стекло не в силах скрыть обмана. Паренёк, словно ребёнок, зачарованно уставившийся на чашку, протягивает к ней руки, осторожно, словно драгоценную вещь, берёт её, рассматривает со всех сторон – из этой чашки пил сам Горький! – и… И дальше в его сказку вмешивает будничная, прозаичная деталь: бледно–голубоватая фабричная марка, указывающая на то, что чашка была изготовлена в 1951 году, когда Горького уже не было в живых.

Неожиданно для самого себя раскрыв обман, герой растерян, мысли проносятся у него в голове, он механически повторяет эти слова, поразившие самое сердце: «Дулево… Второй сорт… 51–ый год». Расстроенный почти до слёз, он тихо и беспомощно всхлипывает, готовый провалиться от стыда сквозь землю, как будто сам в чём–то виноват.

И после такой душещипательной сцены идут холодновато–отстранённые слова автора, звучащие жестоко и поучительно: «Дурная это привычка – заглядывать, куда не просят. Дурная и никчёмная…»

«Дурная» – не значит характеризующая человека с плохой стороны. Дурная потому, что все иллюзии молодого юноши были разрушены, что его детские мечты перечеркнули; его словно насильно разбудили, прервав очаровательный сон…

В народе есть поговорка: «Меньше знаешь – крепче спишь». Это достаточно циничные слова, но кто виноват, если в жизни второго сорта бывают не только вещи и продукты, но и люди, которые ради положения в обществе готовы обманывать и ломать веру других людей…