Пенелопа Крус: «Я умею мечтать»

Cтрасть, яркость, шик, блеск. Сдержанность, серьезность, строгость. Первое — на экране, второе — вне его. Встреча с Пенелопой Круc, женщиной, которая отрицает свою «демоверсию».

В ее мадридском доме — ничего лишнего. Ни лишней мебели, ни лишних красок. Белые стены, белый пол, черный ковер. Черно-белый портрет молодой Одри Хепберн в полстены. Кошка Раймунда, подобранная котенком на улице во время съемок «Возвращения» (отсюда и имя, как у героини фильма), — здесь самый яркий объект: в ней есть рыжинка.

Ничего лишнего и в самой хозяйке. Ни лишнего грамма веса, ни лишней косметики, ни лишнего жеста. Ни лишней краски в одежде — белая рубашка, черные джинсы… И ни лишнего слова. Она серьезна и вполне открыта. Открыта к сотрудничеству: это интервью — она дала понять — наше общее дело. И мы сейчас его делаем. Я задаю вопросы. Она взвешенно и лаконично отвечает. Я чувствую себя чуть ли не следователем — наш разговор похож на допрос: свидетельница дает мне конкретную информацию, сообщает данные, которые могут стать ее алиби и позволят ей не перейти в категорию подозреваемых. В категорию «темных»… Потому что Пенелопа Крус, прекрасная и строгая, живет в черно-белом мире. Мире, где есть лишь светлое и темное, свои и чужие, допустимое и невозможное, правильное и стыдное. Работа и все остальное. То есть подлинно важное и вовсе несущественное. Я пытаюсь нащупать, нет ли середины, нет ли чего-то между полюсами… Может быть, там и обитает другая Пенелопа Круc, не черно-белая. Не полярная.

Psychologies: Все, кто с вами общается, — от коллег и режиссеров до мужчин, ваших бывших партнеров, — утверждают, что вы полностью подчинены работе. И сделали действительно почти фантастическую карьеру. Что важнее для вас — работа или карьера?

Пенелопа Крус: Не вижу разницы. Разница лишь в том, ты подчинен работе или твоя жизнь подчинена работе.

И откуда, по-вашему, идет такая разница?

П. К.: От психологической зависимости. Зависишь ты как личность от работы или лишь твоя жизнь задается ею.

У вас такая зависимость есть?

П. К.: Увы, да. В том-то и дело. Не моя жизнь подчинена работе, а я — я сама. Думается, поэтому я была просто обречена сделать заметную карьеру — когда ты пуст для всего остального, неизбежно заполняешь себя профессией.

Но в ваших словах слышится какая-то безысходность.

П. К.: О да. Но это ничего. Просто надо заполнять себя жизнью. Надо учиться жить, как люди. Жить, а не только работать. Просто жить. Кормить черепах… видите, там, в садике (показывает за окно)? И думать при этом не о прочитанном сценарии, а о том, например, какие черепахи медленные. И как они экономят жизненную энергию.

Трудно поверить, что у вас бывают какие-то проблемы с жизненной энергией.

П. К.: У меня проблемы с тем, что энергии у меня слишком много. И не знаешь, куда ее девать. И в конечном счете не знаешь, куда девать себя. Слишком много чувств, много переживаний, много действий. Когда мне было 16, это меня едва не доконало. У меня был жуткий кризис. Какой-то дикий замес нервной и физической перегрузок. Я танцевала, пыталась играть на ТВ, опять танцевала и опять ходила на пробы. Кончилось все двумя месяцами, которые я до сих пор считаю худшими в своей жизни. Будто в тебе обрываются какие-то струны, а они связывали важные элементы… И ты распадаешься. И не знаешь, почему и что это. С тех пор я поняла, что мне нужно учиться отдыхать, отключаться. Как другим надо учиться работать и сосредотачиваться. Этим последним я завидую. Завидую ленивым.

Вы начали карьеру довольно рано, в 15 лет. Что стимулировало вас к жизненным завоеваниям?

П. К.: А я выгляжу как завоеватель? Да нет, я ничего особенного не хотела достичь. Я хотела… как это сказать по-английски… воплотиться. И родители у меня совсем другие люди. Скорее гедонисты, что очень по-нашему, по-испански. Ценители сиесты. Мама до сих пор вспоминает, что я была самым проблемным ее ребенком. Ненавидела, когда мне указывали, что делать. Папа иногда в профилактических, как он говорит, целях показывает одну старую пленку. Он всю жизнь был кинолюбителем и снимал нас маленькими, а потом подростками. Так вот, на той его 16-миллиметровой пленке я, четырехлетняя, на каком-то пикнике направляюсь в заросли крапивы. Мама мне кричит: «Пе, не ходи туда, обожжешься!» Я, строго держа курс на крапиву, отвечаю: «Нет, не обожгусь!» И тут же ору, обжегшись… Папа называет это мое свойство лезть на рожон страстью прокладывать свой маршрут там, где уже и шоссе проложили. Но ничего не поделаешь — характер. Да и все равно во мне многое — от женщин нашей семьи. Бабушка утверждает, что в нас всех живет «маленький сержант». Да и потом, упорство — или, как мама говорит, мое «чертово упрямство» — в жизни неплохое подспорье. Оно никогда меня не подводило. Вы говорите, в 15 лет… В 15 лет я решила, что нужно становиться актрисой, а значит, нужно искать агента. Пришла в одно агентство на прослушивание. Там серьезная женщина, глава агентства, мне сказала: «Ты интересная девочка, но маленькая. Приходи года через три». Я пришла через три недели. И ходила, пока она не сдалась. Она до сих пор мой агент. Я же из балета! А главное, чему там учишься, — презирать боль и препятствия. Чего-то пока не можешь — работай и сможешь.