Бахчисарайский фонтан: "неопределенность", "противоречия" и история текста

Не вдваваясь в дискуссии, хочу в свою очередь откликнуться на некоторые высказывания моих комментаторов. В частности, на следующие:

Само убийство Пушкин не описывает. Он даже и не говорит прямо о том, что Зарема убила Марию, никто не знает, почему она умерла.----------------

Ну и, наверное, все-таки след сознательной неопределенности.

Какова природа этой двусмысленности и «неопределенности», порождающей разные – порою очень интересные, но не вполне согласные друг с другом, – интерпретации? Соображения, которые я намерен высказать по этому поводу, будут опираться на историю текста поэмы. (Заодно я хотел бы проверить, можно ли подобные материи в принципе изложить так, чтобы они представляли какой-то интерес для читателя-«неспециалиста», т. е. как для читателя-не-филолога, так и для читателя-филолога, не занимающего специально текстологическими вопросами).

Пушкин начал вплотную работать над «Бахчисарайским фонтаном» в мае – июне 1822: в одной из его тетрадей (хранится ныне в Пушкинском Доме; известна как «тетрадь ПД 832») сохранился черновой текст ранней редакции поэмы. Этот текст весьма любопытен. Из тетради вырван листок с экспозицией поэмы (описание погруженного в думу Гирея; первоначальный набросок этой картины сохранился в другой тетради). Текст открывается картиной гарема (от «Нет, жены верные Гирея» до «Гуляют легкими роями»); подробно, как и в окончательной версии, описан «злой евнух». После этого из тетради вырвано три листа - на последнем начинался рассказ о жизни Марии в родовом замке, перешедший на следующие листы (кстати, в этом рассказе Мария предстает куда более светской барышней, чем в окончательном варианте). Потом – набег татар, разрушение замка и описание жизни Марии в гареме («Увы, дворец Бахчисарая // Скрывает милую княжну. »). Этот эпизод заканчивается сообщением о том, что Марии предоставлен в гареме особый статус: она живет в уединении; страшный евнух не сопровождает ее ни в спальню, ни в купальню. Дальше из рукописи вырвано еще два листа. На корешке первого из них с двух сторон сохранились остатки текста на французском языке (т. е. не имеющего отношения к поэме). После идет чистая страница, а потом - рассказ о возвращении Хана с войны и о воздвижении им мраморного фонтана в память горестной Марии. Далее следует «биографический» финал поэмы, переводящий рассказ из прошлого в настоящее, от легендарных героев к Автору и его переживаниям. Эта часть поэмы в ранней редакции потребовала от Пушкина наибольших усилий (несколько версий текста поочередно сменяют друг друга), но так и осталась менее всего отделанной.

Нетрудно заметить, что в дошедшем до нас черновом тексте поэмы нет ничего, что было бы связано с линией Заремы: ни ее знаменитого портрета, ни рассказа об охлаждении к ней некогда влюбленного хана, ни ночного визита к Марии, ни страстного монолога, ни реакции польской княжны на этот монолог, ни каких-либо подробностей о смерти Заремы (как, впрочем, и о смерти самой Марии). Чем это можно объяснить?

Выдающийся филолог Г. О. Винокур в своем Комментарии к поэме для академического Полного собрания сочинений Пушкина (комментарий этот никогда не был опубликован; от него сохранились только разрозненные листы в РГАЛИ) предположил, что портрет Заремы, описание ее отношений с Гиреем и сообщение о последующем охлаждении хана находились на трех первых вырванных листах тетради. Правда, тут не все сходилось чисто арифметически: эти описания занимают 79 стихов; на странице же записной тетради умещалось в среднем немногим более десятка стихов (а если с исправлениями – иногда и того меньше). Но Винокур остроумно разрешил эту коллизию, предположив, что в черновом тексте не было Татарской песни («Дарует небо человеку. »), которая, возможно, была написана позднее. Но, разрешив первую проблему, он встал в тупик перед второй: визит Заремы к Марии, с монологом и последствиями (текст длиной примерно в 250 стихов), никак не мог поместиться на двух вырванных листах. Поэтому Винокур вынужден был ограничиться констатацией: «Чем были заняты эти выдранные листы и где Пушкин писал центральную часть Б. Ф. — остается пока <неясно?>» (РГАЛИ. Ф. 2164. Оп. 1. Ед. хр. 63. Л. 26; лист с окончанием фразы утрачен).

Через полвека после Винокура к изучению рукописи БФ обратился петербургский (тогда еще - ленинградский) пушкинист С. А. Фомичев (замечу, что с комментарием Винокура он не был знаком и проделал соответстующие подсчеты самостоятельно). Он выдвинул другую гипотезу. По его предположению, отсутствие в тетради ПД 832 центральной части поэмы вызвано не тем, что Пушкин по неясным причинам записал важнейшую часть текста в каком-то неизвестном месте, а тем, что сюжетная линия, связанная с Заремой, в ранней редакции вообще отсутствовала: «Редакция 1822 г. заключала в себе только легенду о польской княжне, узнице гарема, и лирическое повествование о “брегах Салгира”».

Так получилось, что мне с С. А. Фомичевым чаще приходилось полемизировать, чем соглашаться. Но в данном случае я склонен согласиться с ним, а не с Винокуром. Более того: я попытаюсь выдвинуть некоторые дополнительные аргументы в пользу этой догадки.

Пушкин сообщает (в тексте поэмы и за ее пределами – в эпистолярии и в т. н. «Отрывке из письма к Д.», изначально рассчитанном на печать), что в основе сюжета БФ лежит некое крымское преданье. Как ни удивительно, такое преданье действительно существовало. Но существовало оно не как стройная легенда («с сюжетом» и с деталями), а просто как слух о том, что у хана Керима-Гирея была жена-христианка, которую хан страстно любил, после ее кончины долго оставался безутешен и в память ее воздвиг мавзолей (сводку данных см. в комментарии к этому изданию). (Кстати, Пушкин (или его информант) про мавзолей ничего не знал и объявил памятником христианской пленнице – совершенно произвольно – "фонтан слез").

Отчего умерла любимая жена хана, предание не указывало. О трагедии ревности и соперничества речи не шло ни у одного автора, пересказывавшего слухи о жене-христианке. Судя по всему, первоначально ни о какой сопернице не было речи и у Пушкина. Это косвенно подтверждается стихами черновика, посвященными «эвнуху» (они не вошли в окончательный текст):

Его душа любви не просит[Она мертва] он хладно сносит И слезы пленницы младой И шутки шалости нескромнойИ смех черкешенки живойИ тихий вздох (первоначально: взгляд, взор) грузинки томной (IV, 387; ср. ПД 832. Л. 20 об.)

Совершенно очевидно, что томная грузинка (т. е. психологически не имеющая ничего общего с Заремой), противопоставленная смешливой черкешенке, не могла выступать как соперница горестной Марии. «Грузинка» ранней редакции – не активное действующее лицо, а деталь гаремного этнографического антуража (образцом, видимо, послужил каталог гаремных красавиц в «Лалла Рук» Томаса Мура; Пушкин читал это сочинение во французском переводе А. Пишо).

Мы не знаем, сообщил ли Пушкин о смерти Марии уже на этой стадии работы (повторим: соответствующие страницы из тетради вырваны) или оставил разработку темы «на потом» (последнее вполне возможно). Но если он что-то и написал, то рассказ о смерти "польской княжны" и о ее причинах мог быть только самым неопределенным:

Но что же в гроб ее свело?Тоска ль неволи безнадежной,Болезнь, или другое зло. Кто знает? Нет Марии нежной.

О судьбе Заремы в ранней редакции не говорилось ничего. Самой Заремы среди действующих лиц поэмы еще не было.