Грезы и слезы физтеховской лимиты

Сегодняшняя российская наука похожа на сегодняшний уругвайский футбол: ностальгические вздохи о былом величии, беспросветная повседневность всеми забытой провинции и редкие всплески отдельных “могикан”. Причина нынешнего убожества — в бедности и массовых крысиных бегах прочь от этой бедности. Но при более детальном взгляде ясно, что не так она страшна, как местные крысиные генералы, отнимающие у рядовых последние крошки. — Наша Академия наук впала в ничтожество не в годы перестройки, как думают многие, а лет на тридцать раньше, — считает доктор Шварцбург. — Где складывается монополизм, там неизбежно загнивание. Врача оценивает пациент, музыканта — слушатель, учителя — ученик. А кто оценивает ученого? Другой ученый. Которому на то даны специальные полномочия. Но в этом-то и абсурд! Ведь в таком случае в науке ценны не научные достижения, а получение особых полномочий. Академия наук — ареопаг “бессмертных”, как их принято называть, — бессмысленна как система, замкнутая сама на себя. Таких академий наук не осталось больше нигде в мире, кроме России и Китая. Эти последние заповедники административно-командной структуры похожи на вырождающиеся монастыри, в которых монахи, ищущие благорасположения приора, давно забыли о Боге. — Но скажите, теперь, когда тоталитарный строй разрушен, никто никого больше не боится, несметными миллионами Академия наук не ворочает, как будто не осталось стимулов так рваться в сонм “бессмертных”. На чем же держится былой авторитет академии? — В том-то и дело, что никакого былого авторитета не осталось. Реально определять пути развития науки РАН уже не способна. Осталось последнее: директорские кресла в обнищавших институтах, которые, однако, позволяют сдавать в аренду институтские площади. К примеру, я знаю академический институт, главный доход которого составляет ежемесячная рента за размещенный на его площади колбасный цех. После 70 “бессмертным” не подают “Праздничный концерт в Доме ученых ставили студенты физтеха. Вдали от родных стен студенты осмелели и “позволяли себе”; так, доклад-пародия о перспективах советской науки задевал больную тему: — Советским ученым открыты все пути: на север — и на юг, на восток — и на… э-э… на северо-восток! Доклад освежал в памяти недавнюю передачу Би-би-си про очередного невозвращенца, дипломата, которому в высоких инстанциях подписали не одну характеристику. — Зачем вам эти пути — на юг, на восток? — ехидничали невыездные “научники”. — Для них всегда в силе один приказ, еще с военных лет: “Вперед, на Запад!” — Над чем смеетесь? Только советская власть может содержать столько ученых! А корень зла в том, что в науке расти некуда: раз шагнул — кандидат, второй раз — доктор, и всё, мужик в соку, сорока нет, а идти куда? Тут и начинается: одним — “окно в мир”, другим — дверь в ОВИР! А вот церковь и армия — те веками шлифовались, там от кюре до кардинала или от лейтенанта до генерала расти — на всю жизнь хватит! И в академии как бы славно было: доктор первого класса, второго, третьего…”

— Но общество, — пытаюсь возражать собеседнику, — вряд ли способно так же объективно оценивать ученых, как булочников или парикмахеров. Ну создадим, к примеру, при ЖЭКах комиссии по присуждению премий в области ядерной физики… — Зачем сразу так? Исследования фундаментальные, которых, кстати, во всем мире сейчас совсем немного, должны оцениваться независимыми учеными, лучше — иностранными экспертами. На которых не влияет, кто чей брат, кум и сват, кто кого любит и кто кого знает. А 90 процентов исследований сегодня прикладные. И оценивать их должны те, кто пользуется их результатами. Прикладные — значит, если толковые, непременно будут внедрены в промышленность. Вот пусть промышленность и оценивает. А там уже все гораздо проще: плохой самолет не полетит. Оценка промышленности всегда реальная и конкретная, то есть выражается в деньгах. А не в наградах, премиях, титулах и почетных дипломах, как вся система академических стимулов. — Вы предлагаете упразднить Российскую академию наук? — В том виде, в каком она существует сейчас, дублируя функцию Министерства науки, — именно упразднить. Пусть останется академия как клуб заслуженных ученых, как хранилище традиций. Так ведь оно и есть во всех нормальных странах. Допустим, в Институте Франции (так у них называется аналог национальной академии наук) каждое отделение имеет всего 40 мест. Эта цифра не меняется со времен кардинала Ришелье. Академик получает пособие только до 70 лет. После этого возраста почетный титул сохраняется, но пособия больше нет (есть, правда, одно исключение: отделение литературы, но к науке это отношения не имеет). Никто не против заслуженного почета. Но у нас ведь остается кормушка! Струйка утекающих умов истончается “— Хотите работать в Америке? — спросил у Игоря, московского физика, председатель симпозиума связистов в закрытом учебном центре пилотов в Техасе. Местные коллеги потихоньку пакостничали, пытаясь передвинуть выступление московского гостя на непрестижное время — после обеда, когда начальство задерживается. Были среди них и старые знакомые, в прошлой жизни — советские ученые; на новом месте они резво сменили “чувство локтя” на “чувство когтя”. Гость не удивлялся: — Закрытый центр, “почтовый ящик” — всё как дома; каждый охраняет свой маленький садик, только платят побольше. На второй день все устроилось, научные боссы выслушали доклад, а главный, председатель, кивнув в сторону Игоря, высоко оценил новинку рубленой генеральской фразой. В вольном переводе с генеральского английского на обиходный московский оценка звучала как овация: — Он уделал этот Кембридж!”

— Александр Борисович, недавно я спросил свою учительницу физики: общаются ли с ней ее бывшие ученики? Звонят, ответила, со всего мира. Физматшкола, в которой я учился, уже много лет готовит научных работников исключительно для Запада. Вы тоже, надо полагать, куете кадры для страны статуи Свободы. Ваши аспиранты все поголовно разъезжаются? — Стоящие — непременно. Менее способные остаются, устраиваются в других сферах. Сказки 90-го года, когда мир восхищался русскими — “Горби! Перестройка!” — остались в прошлом. После 11 сентября в Америке началась безработица среди программистов. Для наших это удар под дых. Традиционно наш человек в США или другой западной стране, какой бы вуз он ни окончил — хоть архитектурный, хоть консерваторию, — выучив десяток программ, оседал на торговом складе и поддерживал легенду о классных русских программистах. И вот стало тесно. — Значит, уже не надо “рвать когти” на Запад? — Ну смотря кому и смотря куда. До войны, вы знаете, страной передовой науки считалась Германия. Это потом США за счет способных эмигрантов из Европы стали “мировой научной столицей”. Похоже, маятник качнулся в обратную сторону. Сейчас наиболее способные математики стремятся в Германию. Там, кстати, и отношение к ученым осталось прежним, довоенным: профессор, несомненно, более уважаем, чем, допустим, дантист. Для молодых ученых существует стипендия — по нашим масштабам, очень приличная. — Значит, наши перелетные вундеркинды меняют адрес: теперь Фатерланд? — Ну не все. США остаются самой большой научной державой. И там свое преимущество: больше возможностей для поиска и смены мест. — Но чем больше наших там, тем им тесней? И, полагаю, тем меньший восторг они вызывают у местных? — Да, но это еще не все проблемы научных иммигрантов. — Ну понятно, язык… — Нет, это как раз наименьшая из проблем: жизнь заставит — выучишь. Главные препятствия — психологические. В США, к примеру, хорошо устраиваются те, кто хочет жить именно в США. Нам ведь везде все что-то должны. Вот и за рубежом у наших часто возникают претензии к стране, к властям, к университетам: недодали. Местные это видят и сторонятся людей с такой потребительской психологией. К тому же у наших амбиции! Сегодня ты профессор. А завтра что-то не сложилось, контракт не продлили — приходится зарабатывать на жизнь. Но ведь родившийся в СССР профессор не пойдет водить трамвай (хотя зачастую платят за это не меньше). А американец пойдет. Без нытья и комплексов. Дошутились, физики! “— Физика для казны — дорогое развлечение, даже для дяди Сэма… А ты по-прежнему — однолюб, никак от науки не отвяжешься? — Да, вроде столпника — один на столбе сижу, вычисляю, волю закаляю, вот книжку в Америке издал, а вокруг — пусто, все разбежались, кто смог. — Что, институт совсем обезлюдел? — Нет, я сказал “кто смог” — молодые и звонкие, большинство — на месте, но помнишь, еще Капица говорил, что даже десять прыгунов, которые берут высоту два метра, не заменят одного, кто прыгает на два десять… А тебя в физику тянет? — Мне теперь что физика, что химия — так, фикция и химера. Это — хороший въездной билет сюда, но здешний Камелот для ученых — давно уж мираж в пустыне. Про физиков в газетах пока еще пишут, да только денег у них негусто. Школа Ландау, школа Бора — это история, пусть романтическая, пусть героическая, но — история! И Урания твоя, секта посвященных, — тоже история. — Ну допустим, отомрет эта секта. А что будет? — А будет интерклуб физиков из разных центров, и никаких заповедников для небожителей с научного Олимпа; будет нормальное место работы для тех, кто состоялся и кто в команду вписался. — Вписался? А индивиды? — Индивиды — это штучный товар, вроде тебя; их и надо по одному на команду, и чтоб хоть иногда с поднебесья на землю спускались. Вообще, смотритель маяка вдали от общества — не лучшая позиция для физика; да и физику на Олимпе теснят — говорят же, что сегодня Эйнштейн был бы финансовым аналитиком”.