Носов. Е.И. Красное вино победы (Сборник рассказов)

Весна сорок пятого застала нас в под­мос­ков­ном городке Серпухове.

Наш эше­лон, собран­ный из товар­ных теп­лу­шек, про­плу­тав около недели по засне­жен­ным про­стран­ствам Рос­сии, нако­нец фев­раль­ской вьюж­ной ночью нашел себе при­ста­нище в сер­пу­хов­ском тупике. В послед­ний раз вдоль состава про­бе­жал мороз­ный звон буфе­ров, будто в поезде везли битую стек­лян­ную посуду, эше­лон замер, и стало слышно, как в доща­тую стенку вагона сечет сухой снеж­ной кру­пой. Вслед за нетер­пе­ли­вым озяб­шим путей­ским свист­ком сразу же нача­лась раз­грузка. Нас выно­сили прямо в ниж­нем белье, накрыв сверху оде­я­лами, скла­ды­вали в гру­зо­вики, гулко хло­пав­шие на ветру про­мерз­лым бре­зен­том, и уво­зили куда-то по тем­ным ноч­ным улицам.

После сырых блин­да­жей, где от каж­дого вздрога земли сквозь накаты сыпался песок, хру­стев­ший на зубах и в вин­то­воч­ных затво­рах, после зем­ли­сто-серого белья, кото­рое мы, если выпа­дало зати­шье, про­ва­ри­вали в боч­ках из-под солярки, после сля­кот­ных дорог наступ­ле­ния и лип­кой хляби в непро­сы­ха­ю­щих сапо­гах,- после всего, что там было, эта гос­пи­таль­ная белизна и тишина пока­за­лись нам чем-то неправ­до­по­доб­ным. Мы заново при­уча­лись есть из таре­лок, дер­жать в руках вилки, удив­ля­лись забы­тому вкусу белого хлеба, при­вы­кали к про­сты­ням и рай­ской мяг­ко­сти пан­цир­ных кро­ва­тей. Несмотря на раны, пер­вое время мы испы­ты­вали какую-то раз­не­жен­ную, уми­ро­тво­рен­ную невесомость.

Но шли дни, мы обвык­лись, и посте­пенно вся эта лаза­рет­ная белизна и наша недвиж­ность начали угне­тать, а под конец сде­ла­лись невы­но­си­мыми. Два окна вто­рого этажа, из кото­рых нам, лежа­чим, были видны одни только макушки голых дере­вьев да вре­ме­нами белое мель­те­ше­ние снега; две­на­дцать белых коек и шесть белых тум­бо­чек; белые гипсы; белые бинты, белые халаты сестер и вра­чей, и этот белый, посто­янно висев­ший над голо­вой пото­лок, изу­чен­ный до послед­ней тре­щинки… Белое, белое, белое… Какое-то изну­ря­ю­щее, цин­гот­ное состо­я­ние одо­ле­вало от этой белизны И так изо дня в день: конец фев­раля, март, апрель…

Впро­чем, гипсы, в кото­рые мы были зако­ваны всяк на свой манер, уже давно утра­тили свою белизну. Они замыз­га­лись, залос­ни­лись от дол­гой лежки, насквозь про­мокли от тле­ю­щих под ними ран. Воз­дух в палате стоял густ и тяжек, и чтобы хоть как-то его усна­стить, мы поли­вали гипсы одеколоном.

Мед­ленно зажи­ва­ю­щие раны зудели, и это было нестер­пи­мой пыт­кой, не давав­шей покоя ни днем, ни ночью. Вопреки стро­гим запре­там вра­чей, мы про­свер­ли­вали в гип­сах дыры вокруг ран, чтобы добраться до тела каран­да­шом или пру­ти­ком от веника. Когда ж в городе зацвела чере­муха и сер­пу­хов­ские ткачи и школь­ники начали при­но­сить в палату обрыз­ган­ные росой бла­го­уха­ю­щие букеты, они не знали, что по ночам мы без­жа­лостно раз­дер­ги­ваем их цветы, чтобы выло­мать себе палочки, кото­рые каж­дый запа­сал и тайно хра­нил под мат­ра­сом как дра­го­цен­ный инструмент.

- Опять букет рас­по­ло­ви­нили,- журила умы­вав­шая нас по утрам ста­рая гос­пи­таль­ная нянька тетя Зина.- Все мои веники потре­пали, а теперь за цветы взя­лись. Ох ты, горюшко мое!

От этих камен­ных пан­ци­рей нельзя было изба­виться до срока, и надо было тер­петь и дожи­даться сво­его часа, своей судьбы. Двоих из две­на­дцати унесли еще в марте…

С тех пор койки их пустовали.

В том, что на осво­бо­див­ши­еся места не клали новень­ких, чув­ство­ва­лась бли­зость конца войны. Конечно, там, на западе, кто-то и теперь еще падал, под­ко­шен­ный пулей или оскол­ком, и в глубь страны по-преж­нему мча­лись лаза­рет­ные теп­лушки, но в наш гос­пи­таль ране­ных больше не посту­пало. Их не при­во­зили к нам, наверно, потому, что зда­ние надо было при­ве­сти в поря­док и к сен­тябрю вер­нуть школь­ни­кам. Мы были здесь послед­ней вол­ной, послед­ним эше­ло­ном перед лик­ви­да­цией гос­пи­таля. И может быть, потому это была самая томи­тель­ная воен­ная весна. Томи­тель­ная именно тем, что все — и мед­пер­со­нал, и мы, ране­ные,- со дня на день, с часу на час ожи­дали близ­кой победы.

После того как пал Буда­пешт и была взята Вена, палат­ное радио не выклю­ча­лось даже ночью.

Было видно, что теперь все кон­чится без нас.

В гос­пи­таль мы попали сразу же после январ­ского про­рыва восточ­но­прус­ских укреп­ле­ний. Нас подо­брали в Мазур­ских боло­тах, про­мозг­лых от сырых вет­ров и едких тума­нов близ­кой Бал­тики. То была уже земля врага. Мы про­шли по ней совсем немного, по этой чужой, уны­лой мест­но­сти с зарос­лями чах­лого вереска на пес­ча­ных хол­мах. Нам не встре­ти­лось даже мало­маль­ского горо­дишка. Между тем ходили слухи, будто на нашем направ­ле­нии, среди этих мрач­ных болот, Гит­лер устроил свою глав­ную ставку — под­зем­ное бетон­ное логово. Это при­да­вало осо­бую зна­чи­мость нашему наступ­ле­нию и воз­буж­дало бое­вой азарт. Но для меня, как, впро­чем, и для всех лежа­щих в нашей палате, собран­ных из раз­ных пол­ков и диви­зий, это наступ­ле­ние закон­чи­лось неожи­данно и весьма про­за­и­че­ски: через какую-то неделю меня уже тащили в тыл на носилках…

Опе­ри­ро­вали меня в сос­но­вой рощице, куда доле­тала кано­нада близ­кого фронта. Роща была начи­нена повоз­ками и гру­зо­ви­ками, бес­пре­рывно под­во­зив­шими ране­ных. Наспех забин­то­ван­ные сол­даты — оброс­шие, осу­нув­ши­еся, в заля­пан­ных рас­пу­ти­цей шине­лях и гим­на­стер­ках — ожи­дали под сос­нами вра­чеб­ного осмотра и пере­вя­зок. В первую оче­редь про­пус­кали тяже­ло­ра­не­ных, сло­жен­ных у мед­сан­бата на под­стил­ках из сос­но­вого лапника.

Под поло­гом про­стор­ной палатки, с окнами и жестя­ной тру­бой над бре­зен­то­вой кры­шей, сто­яли сдви­ну­тые в один ряд столы, накры­тые кле­ен­ками. Раз­де­тые до ниж­него белья ране­ные лежали попе­рек сто­лов с интер­ва­лом желез­но­до­рож­ных шпал. Это была внут­рен­няя оче­редь — непо­сред­ственно к хирур­ги­че­скому ножу. Сам же хирург — сухой, суту­лый, с жел­тым мор­щи­ни­стым лицом и зака­тан­ными выше кост­ля­вых лок­тей рука­вами халата — в окру­же­нии сестер ору­до­вал за отдель­ным столом.

Я лежал на этом кон­вей­ере сле­дом за каким-то сол­да­том, повер­ну­тым ко мне спи­ной. Под­штан­ники спу­стили с него до колен, и мне виделся его кост­рец, обвя­зан­ный сол­дат­ским вафель­ным поло­тен­цем, на кото­ром с каж­дой мину­той уве­ли­чи­ва­лось и рас­плы­ва­лось тем­ное пятно.

Оче­ред­ного ране­ного пере­но­сили на отдель­ный стол, лицо его накры­вали тол­сто сло­жен­ной мар­лей, чем-то брыз­гали на нее, и по палате рас­пол­зался незна­ко­мый вкрад­чи­вый запах. Стол обсту­пали сестры, что-то там при­дер­жи­вали, оття­ги­вали, при­жи­мали, пода­вали шприцы и инстру­менты. Среди толпы сестер гор­би­лась высо­кая фигура хирурга, начи­нали мель­кать его ого­лен­ные ост­рые локти, слы­ша­лись отры­ви­сто-рез­кие слова каких-то его команд, кото­рые нельзя было разо­брать за шумом при­муса, непре­станно кипя­тив­шего воду. Время от вре­мени раз­да­вался звон­кий метал­ли­че­ский шле­пок: это хирург выбра­сы­вал в цин­ко­вый тазик извле­чен­ный оско­лок или пулю к под­но­жию стола. А где-то за лаза­рет­ной рощей, про­ры­ва­ясь сквозь ват­ную глу­хоту сос­но­вой хвои, гро­хо­тали раз­рывы, и стены палатки вздра­ги­вали туго натя­ну­тым брезентом.

Нако­нец хирург выпря­мился и, как-то муче­ни­че­ски, непри­яз­ненно, крас­но­ва­тыми от бес­сон­ницы гла­зами взгля­нув на осталь­ных, дожи­дав­шихся своей оче­реди, отхо­дил в угол мыть руки. Он шле­пал сос­ком руко­мой­ника, и я видел, как ост­ри­лась его узкая спина с завяз­ками на халате и как устало обви­сали плечи.