Часть 2. Царско-храмовый ритуал в Шумере
Древнейшие письменные памятники шумерской эпохи (ок. XXVI—XXIV вв. 1 ) содержат небольшое число сведений о ритуалах 2 . Причина в том, что письменность в это время выполняет функции, весьма далекие от сферы культовой деятельности. Это учет продуктов и изделий, предназначенных для кормления работников храма и храмовой администрации, а также для обмена с другими городами. Это реляции городских правителей о строительной и военной деятельности, подаваемые богам вместе с каждым возводимым объектом или выигранным сражением. Это, наконец, упражнения для школьников, состоявших в то время исключительно из сыновей богатых и знатных родителей. Грамота была для них чем-то вроде дополнительной инициации, дававшей право на вхождение в общественную элиту. Храмовые культы существовали еще в некотором отдалении от письменности и школы, культы
1 Здесь и далее нет указания на эру, так как все датировки, касающиеся Древней Месопотамии, относятся к периоду до нашей эры.
2 Об истории Шумера можно прочесть в книге: Емельянов В. В. Древний Шумер. Очерки культуры. С. 59—103.
Архаические тексты из Урука и Джемдет-Насра, записанные пиктограммами, до сих пор не поддаются адекватному прочтению. Гораздо лучше интерпретируются надписи на печатях этого времени, поскольку они сопровождаются рисунками предметов и божеств, о которых идет речь. Польский исследователь К. Шаржиньска, а еще раньше А. А. Вайман установили, что на одной из урукских печатей изображены планета Венера (знак богини Инанны), созвездие Тельца (бык), знаки «восход» и «заход», а также знак «праздник» 1 . Всю эту совокупность знаков можно прочесть как «восхождение (и) захождение Венеры в созвездии Тельца» (1, 12—16). Из других источников этого же времени выясняется, что ежедневное восхождение и захождение Инанны-Венеры сопровождалось приношениями ячменного хлеба и пива (устное сообщение А. А. Ваймана). По-видимому, это древнейший шумерский ритуал, сохраненный письменным источником, и особенно интересно, что это ритуал, стимулирующий деятельность астрального божества. Больше о ритуалах того далекого времени ничего сказать нельзя, и от полурисованных текстов мы переходим к источникам, которые уже можно прочесть.
1 По мнению историка астрономии Г. Е. Куртика, знак, который А. А. Вайман прочел как «праздник», следует воспринимать как изображение барабана. В таком случае бык, изображенный возле барабана, является исходным материалом для его изготовления (устное сообщение) (см. ч. 3, «Омовение и отверзание уст бога»).
Среди заговоров из Шуруппака (совр. Фара) нам попался один замечательный текст с заклинанием в помощь роженице. Это, по-видимому, древнейший поддающийся прочтению ритуал, и весьма символично, что именно родовой ритуал вводит нас в месопотамскую традицию. Предложения здесь выписаны не полностью, поэтому они восстанавливаются по более поздним копиям.
В священном загоне-хлеву на женщину истинный бык запрыгнул,
В доме рождений, в священном загоне-хлеву на нее истинный бык запрыгнул,
Истинным семенем человечьим оплодотворил он ее.
Если (ребенок) мужчина — дубину и кривое полено пусть ему дадут!
Если (ребенок) женщина — веретено и иглу пусть ей дадут! (2, 39-40, 44)
В первом фрагменте мы видим момент священного брака, и каждое слово здесь нуждается в комментарии. Брак происходит в загоне для скота, потому что люди должны подражать природе и совокупляться в тех же местах, где это делают одомашненные ими животные. Интересно и то, что на женщину прыгает бык, который оплодотворяет ее «семенем человечества» (буквально так). Почему бык? По той же самой причине: чтобы соитие было удачным, мужчина должен на время превратиться в быка. Из брачных обрядов других народов мы знаем, что во время священного брака мужчина надевает маску с бычьими рогами. Таким образом, он одновременно является и быком (функционально),
Второй фрагмент столь же кратко описывает обряд половой идентификации новорожденного. Пол ребенка закрепляется за ним окончательно только после получения им предметов, в которых содержится сущность его пола, т. е. пол прежде всего функционален. То, что для современного человека представляется проявлением символизма (когда один предмет указывает на множество других предметов или идей), шумерами воспринималось совершенно иначе. По их представлениям, любая идея есть действие, сила, и сила эта заключена в конкретном предмете. Овладев этим предметом, можно овладеть и силой, которая в нем заключена. Царь — не тот, кто обладает властью (как подумали бы мы), а тот, кто обладает короной, надетой на голову, и скипетром, взятым в руку. Именно вещи дают человеку его силу и как следствие — его статус. Мы иногда иронически говорим, что мужчина не тот, кто носит брюки. А шумеры думали совсем наоборот: мужчина — тот, кто обладает предметом, отличающим его от немужчины и хранящим в себе силу его будущей деятельности. Следовательно, мужчиной можно назвать именно того, кто носит мужскую одежду. Дубина и кривое полено — носители военной, захватнической силы, связанной с разделением и разрушением. Веретено и игла — носители силы соединения и домостроительства. Входя в
Многочисленные документы о купле-продаже земли, дошедшие из храмовых архивов Лагаша, Адаба, Шуруппака, зафиксировали сложный и обязательный для всех граждан Шумера, включая царя, ритуал покупки земельного участка. Землю продавали большесемейные общины, насчитывавшие до пятисот членов. После самого акта покупки продавец вбивал колышек в стену дома, находившегося на купленном участке, и возливал рядом с ним масло. Затем покупатель добавлял к цене за участок приплату и подарки для родственников продавца. Подарки состояли иногда из вещей, но чаще всего из продуктов, которыми здесь же, на месте, счастливый обладатель земельной собственности кормил многочисленных бедных родичей продавца (3, 47— 68). Что означают все эти моменты ритуала? Вбивание колышка и возливание масла, по-видимому, символизируют акт добровольной передачи имущества, сопровожденный благими пожеланиями новому владельцу. Масло, возлитое около дома или вблизи жертвенника в храме, вероятно, означает пожелание благоприятной судьбы (молочные продукты — символ процветания и богатства) 1 . Впо-
1 По мнению этнографа А. К. Байбурина, в символике колышка может быть усмотрена связь с фаллическим культом. Нечто аналогичное есть в обрядах племен Тимора: там в землю вбивается сажальный кол, вокруг которого возводится алтарь из трех камней, и затем этот алтарь поливается соком кокоса (сообщение по почте). Коллега-шумеролог Г. Зельц не склонен привязывать данный обряд к фаллическому культу, а рассматривает его как Publizitatsäkt, имея в виду, что заключенная сделка была закреплена и подтверждена особым ритуалом, условно показывающим ее смысл.
В шумерском ритуале купли-продажи земли отражена такая мифология присвоения имущества, которая не связана с его захватом. Здесь происходит диалог одиночки и коллектива, причем одиночка ведет себя в отношении продавцов-общинников как младший и подчиненный их воле. Он заботится о будущем продавцов как в материальном, так и в психологическом плане и на протяжении всего ритуала ведет себя как почтительный сын. Причем аналогичную роль выполняют покупатели любого ранга — от чиновника средней руки до самого царя. Об этом ритуале нам придется вспомнить, когда речь зайдет о путешествиях молодых богов за силой к своим отцам. Пока же отметим для себя, что
Царские надписи этого времени содержат немало интересных упоминаний о ритуалах, связанных с деятельностью городского правителя. Один из первых царей Лагаша Ур-Нанше изображается с корзиной для строительных материалов, которую он держит на голове. В одном из его текстов такую корзину поднимает и ставит на голову Шуль-Утуль — бог-покровитель семьи, из которой происходит Ур-Нанше. Строительная корзина символизирует сам процесс созидания, а готовность правителя поднять ее и поставить себе на голову свидетельствует о его приверженности планам богов, вдохновляющих его на такой труд. Если же вместе с правителем корзину поднимает его родовой бог, это означает, что вместе с Ур-Нанше трудятся в момент строительства все поколения его предков.
Надписи Эанатума содержат уже значительно больше сведений о ритуалах. Именно с текстов этого правителя начинается традиция восхваления царя как существа, имеющего на себе особую миссию и еще при рождении отмеченного всеми достоинствами, какие только могут дать верховные боги страны. Эанатум называет себя «правителем (энси. — В. Е.) Лагаша, (которого) Энлиль нарек именем, (кому) Нингирсу дал силу, (которого) Нанше нашла в своем сердце, Нинхурсаг священным молоком накормила, Инанна благоприятным именем нарекла, (кому) Энки разум дал, а Думузи-Абзу возлюбил, (кому) Хендурсанг дал знамение жизни,
1 Здесь и далее ссылки на все старошумерские царские надписи даются по изданию: Steible Н. Die altsumerischen Bau- und Weihinschrifteri. Wiesbaden, 1982.
Так называемая «Стела Коршунов» Эанатума, в которой повествуется о разгроме уммийских войск в борьбе за обладание землей на пограничной территории между Лагашем и Уммой, коротко упоминает о трех в высшей степени примечательных ритуалах: о наделении царя миссией (аналогично предыдущей надписи), об инкубации царя в храме и о принесении в жертву птиц и рыб, совершенном царем на войне.
10. Семя Эанатума
1 Перевод фрагментов из «Стелы Коршунов» выполнен Ю. Б. Гавриловой.
19. (На руки) его взяла,
22. Ибгалю подходящий»
23. Именем назвала,
24. Богине Нинхурсаг
25. На правое колено
28. Свою правую грудь
3. Богом Нингирсу,
12. Пять локтей — один надел.
14. С великой радостью
21. Имеющий власть,
22. Чужая страна принадлежит ему» сказал,
24. Имя, ему Инанной
28. Ибгалю подходящий» —
29. Он установил.
Перед нами сразу несколько способов наделения человека исключительным статусом правителя. Во-первых, это придание ему праведности через сакральное рождение и воспитание (зачинает его сам бог Нингирсу, на время входящий в его отца Акургаля), держание на правом колене и кормление правой грудью (в шумерском языке «правый» и «праведный, истинный» — одно слово). Во-вторых, это дарование ему царского надела сразу после рождения. В-третьих, это наречение его особым именем, имеющим отношение к древнейшему храмовому культу Шумера — урукскому культу Ана и Инанны. Все эти милости могут быть дарованы только отпрыску царского рода, предназначенному для исполнения некоей великой миссии, и об этой миссии также при рождении говорит Нингирсу: младенцу суждена власть над чужими странами.
27. К голове он встал,
30. Его любимый царь
32. К голове встал.
10. Сверкающую диадему
Эта часть текста сохранилась плохо, так что перевести можно только отдельные фрагменты. По-видимому, Эанатум видит священный сон, будучи запертым в храме своего повелителя Нингирсу. Нингирсу встает у изголовья спящего и нашептывает ему свои распоряжения. Позднее мы увидим такую же форму общения правителя с божеством в Цилиндре А Гудеа. В нашем же тексте Нингирсу сообщает Эанатуму о том, что в битве против Уммы им будет одержана победа и после этой победы бог справедливого суда Уту повяжет на его лоб сверкающую диадему — что-то вроде нимба, свидетельствующего о справедливой победе в справедливой войне.
Глаза сурьмой подвел,
Можжевеловой ветвью головы их украсил,
Богу Энлилю (варианты: Энки, Нингирсу, Нинхурсаг. — Ю. Г.)
В Ниппур (варианты: в Абзу, в Кеш. — Ю.Г.)
Рыбу-усача в Абзу в жертву принес.
Эанатум приносит в жертву птиц, предварительно украшая их как женщин, чтобы они понравились принимающим божествам. В одном случае в жертву приносится и рыба, причем происходит это в Абзу, в месте, где живет покровитель рыб Энки.
Не меньший интерес представляют ритуалы, намеки на проведение которых сохранились в надписях лагашского царя Энметены, жившего через поколение после Эанатума. Надпись на алебастровом сосуде, сделанная от имени этого царя, сообщает следующее: «Из (числа) 3600 человек за руку его он (бог. — В. Е.) взял, высокий скипетр определения судьбы Энлиль от Ниппура Энметене вручил» (Ent. 32 1 2:8). Точно такая же формула (однако без сообщения о даровании скипетра) содержится в тексте конусов Урукагины: «Когда Нингирсу, герой Энлиля, Урукагине царственность города Лагаша вручил, из (числа) 36 000 человек за руку его взял, прежнее положение вещей он (Урукагина.— В. Е.) установил» (Ukg. 4 7:29—8:6). Та же формула, но уже с числом 216 000 встречается в надписи на статуе В Гудеа. Ясно, что речь идет о ритуале избрания царя богом в присутствии огромного числа взрослых мужчин, носящих оружие и живущих своим домом (их-то и называли в то время словом «человек»). Выше, читая надписи Эанатума, мы
О начале обряда известно немного. В некоторых текстах сообщается о гадании на кирпиче ниппурского храма Экур о судьбе кандидата — быть или не быть ему царем. После того как кандидат утверждается Энлилем (подробностей мы, к сожалению, не знаем), начинается сам процесс коронации. В гимнах Шульги, Бур-Сина и Ишме-Дагана приводится порядок, в котором боги наделяют будущего царя превосходными качествами через вручаемые вещи (а как мы уже знаем, вещи содержат в себе силу этих качеств) 1 . Вот самая подробная версия этого процесса, приведенная в коронационном гимне царя Исина Ишме-Дагана:
57. Энлиль, царь богов,
58. Над верхом и низом владычество мне вручил.
59. По приказу Нунамнира,
60. По открытому рту Энлиля,
61. Ан благосклонно ко мне обратился,
62. Стрекало и псалий руке моей даровал.
63. Ураш на свое святое колено меня поместила.
64. Нинлиль в своем сияющем сердце,
65. Дабы на высокий престол долгих дней меня поставить,
66. Дабы черед моего жребия прекрасным сделать,
67. Дабы тело Энлиля мне обрадовалось,
68. Дабы Экур до захода Солнца осматривать,
1 О наделении царя статусом эна в Уруке см. 4, 256 и Приложение.
69. Киур — великое место — судьбой мне назначила.
70. Энки, великий владыка Эреду,
71. Истинную корону высокую на голову мне водрузил,
72. Обо всем, что именем названо, [. ]
73. Семиухий советы мне дал.
74. Зуэн, любимый сын Энлиля,
75. К трону царственности ME собрал,
76. К престолу владычества превосходному [ME собрал] —
77. На долгие годы корона моя пусть свет излучает!
78. Нуску, визирь Энлиля,
79. Скипетр царственности мне вручил,
80. Силу Экура мне открыл,
81. Ужас места (моего) стояния для меня установил.
82. Сердце Энлиля беспредельно, пусть оно успокоится!
83. Нинурта, могучий герой Энлиля,
84. По приказу Нунамнира предстал мне,
85. Прекрасное слово Энлиля и Нинлиль он произнес для меня,
86. Срок моей царственности увеличил.
87. В одеяние владычества меня одел — да будет он моей помощью!
88. В Экуре мне поклонился —
89. Спутник моей царственности пусть он!
90. Могучей дубиной, побивателем гор,
91. Великой силой правую руку мою он наполнил!
92. Уту справедливость, слово истинное в уста мои вложил.
93. Чтобы суд судить, решение выносить, народом управлять,
94. Истину превозносить,
95. Преступников хватать, злодеев казнить,
96. Чтобы брат брату правду говорил, отца почитал,
97. Старшей сестре слово поперек не говорил, о матери заботился,
98. Чтобы слабый перед сильным не склонялся, [. ],
99. Имущий не своевольничал, человек к человеку не нанимался,
100. Чтобы злых и строптивых выполоть, (а) справедливых вырастить,
101. Уту, сын, рожденный Нингаль, халаба мне даровал.
102. Инанна — владычица, Небо и Землю наполняющая,
103. К своему любимому супругу воззвала,
104. В своем «змеином поясе» полноту сделала,
105. Свой взгляд жизни на меня бросила,
106. Свой сверкающий лик на меня подняла,
107. На ложе сияющем мне предстала.
108. Чтобы в Гипаре долгие дни проводить,
109. Владычество с царственностью сочетать,
110. Чтобы в Эанне [. ],
111. Чтобы в Урукуге, как дикий бык, я шеей мотал,
112. Чтобы Кулаб мой ужасный блеск покрывал,—
113. Слово священное неизменное мне она изрекла.
114. Энки, Нинки, Энуль, Нинуль,
115. Ануннаки, владыки предопределений,
116. Хранитель Ниппура, заступница Экура,
117. Великие боги, вершащие судьбы,
118. Неизменное «Да будет!» мне прорекли. (5, 42—46)
Если теперь сопоставить отдельные моменты действа, получим следующее.
1. Кандидат на должность царя избирается посредством оракула (гадание на кирпиче) из числа взрослых мужчин шумерского города. Избирает его сам бог Энлиль, которому, судя по некоторым текстам, избранник предварительно приносит большие жертвы (чаще всего — трофеи, добытые в походах).
2. Избранность выражается в суждении благоприятной судьбы, назывании новым благоприятным именем и передаче избыточной жизненной си-
3. После избрания собрание богов передает царю различные аспекты власти вместе с инсигниями, в которых они содержатся.
4. Произносится одобрительный вердикт собрания богов, утверждающий полновластие избранного правителя.
5. После этого в ряде текстов Энлиль или Нинурта (в Лагаше — Нингирсу) даруют царю долгую жизнь и царственность. Причем если в старошумерское время сроки царственности могли быть ограничены, то в последние века Шумера царственность была уже практически вечной и определялась сроками жизни царей.
Такова реконструкция шумерского коронационного ритуала, следы которого сохранились в надписи Энметены. Еще один интересный намек на старый ритуал можно прочесть в тексте конуса Энметены. Здесь говорится о боге Энлиле, который в начале времен разграничил землю между Лагашем и Уммой, и о правителе Месилиме, установившем на этом месте камень. Правитель Уммы камень разрушил, расколол и предал огню. С этого начались его преступления против Лагаша и против самого Энлиля. Разрушив пограничный камень, уммиец не погнушался и уничтожить престолы, воздвигнутые в честь богов на приграничной территории. После такого преступления его власть была обречена на поражение (6). В царских надписях Лагаша упоминание о пограничных камнях и стелах можно встретить не один раз — настолько сближены здесь понятия «граница» и «власть». Царствует тот, кто имеет ограниченную террито-
В связи с коронационными обрядами возникает и другой вопрос: может ли царь быть лишен власти и если может, то каким способом? Пожалуй, единственный раз ритуал низложения царя встречается нам в большой надписи аккадского царя Саргона, где сообщается следующее: «Лугальзаггеси, царя Урука, оружием он (Саргон. — В. Е.) поразил (и в плен) захватил, в оковах к воротам Энлиля повел» (7, 34). По-видимому, царь, в оковах проведенный в «ворота Энлиля», находящиеся в священном Ниппуре, тем самым утрачивал право на власть. Впрочем, других примеров использования этого ритуала мы в текстах не встречаем; однако маловероятно, что такой ритуал низложения мог быть придуман самим Саргоном. Напротив, он воспользовался хорошо известным обычаем, впервые зафиксировав его на письме.
Большое число раз встречаются в царских надписях из Лагаша перечни жертв, приносимых богам с просьбой продлить жизнь правителя и поддержать его в очередном новом строительстве или на войне. Из других распространенных ритуалов следует особо выделить всевозможные именования: кроме уже описанного здесь именования царя встречается именование стел и статуй, воздвигнутых в честь различных богов (но чаще всего — в честь главного городского бога Нингирсу), а также именование прорытых каналов. По-видимому, считалось, что никакая вещь не имеет существования,
Итак, мы видим, что в старошумерских текстах нет специального внимания к храмовому или общинному ритуалу, и все краткие упоминания последнего фигурируют в контексте военно-строительной деятельности царя, земельных сделок или проскальзывают в заговорах в помощь роженице. Первая по времени запись ритуала была осуществлена в Лагаше уже после династии Аккада, в эпоху правления Гудеа (XXII—XXI вв.).
Вероятно, первыми подробными записями ритуала в истории мировой культуры следует считать египетские Тексты Пирамид (XXV—XXIV вв.) и почти современные им надписи на статуях и цилиндрах Гудеа (XXII в.). Оба текстовых корпуса имеют определенную идеологическую функцию: если Тексты Пирамид предназначены для обеспечения умершему царю безопасного пути к воскрешению в загробном мире, то тексты Гудеа призваны помочь их составителю оправдаться перед божеством, предопределившим ему судьбу, и заодно перед потомством, которое в награду за славные деяния Гудеа должно будет постоянно кормить его дух жертвами. Жертвы будут подноситься статуям Гудеа в месте поминовения — особом приделе храма, который назывался у шумеров «место напоения водой».
Статуи Гудеа содержат весьма значительную, сравнительно с надписями предшествующих эпох, информацию ритуального характера. Информация
В надписи на статуе В все жертвы, приносимые статуе правителя, получили название ME, что в данном случае следует понимать как силы, необхо-
1 Все тексты Гудеа цит. по изд.: Edzard D. О. Gudea and His Dynasty. Toronto, 1997.
Диорит. Статуя около 2120 г. до н.э., г. Телло (древний Гирсу)
В надписи на статуе R впервые упоминается обряд отверзания уст, чрезвычайно распространенный в Египте и Месопотамии. К сожалению, надпись серьезно повреждена, и мы не можем с абсолютной точностью реконструировать ее контекст. В начале текста Гудеа называет себя «праведным пастырем, верным слову Нингирсу, приведшим в порядок власть (биллуда) богов» (I 1—7), и сообщает о перестройке храма Нингирсу, а также об установлении «свободы» (букв. «возвращение к матери») (II 7—8) от поборов для главного плакальщика храма Наммахни. Далее идет несколько разбитых строк, в которых, по-видимому, говорится об установлении статуи Гудеа в «храме драгоценной женщины». После этого сообщается о том, что этой ста-
1 Перевод статуи В Гудеа см.: Емельянов В. В. Древний Шумер. Очерки культуры. С. 292—300.
Пожалуй, это вся информация о ритуалах, которую можно почерпнуть из надписей на статуях Гудеа. Гораздо большее значение имеет текст, записанный на двух глиняных цилиндрах и представляющий собой в формальном отношении синтез царской строительной надписи, гимна храму и гимна богу. Первый цилиндр (так называемый Цилиндр А) посвящен событиям, приведшим к строительству (или точнее — к перестройке) храма Нингирсу под названием Энинну [«Дом пятидесяти (ME)»], а также самому процессу строительства. Второй (или Цилиндр В) целиком описывает ритуал освящения этого храма. Строго говоря, весь текст цилиндров можно разбить на пять основных частей:
1. Желание Нингирсу перестроить свой храм и склонение к этому Гудеа (А I 1 — XII 20);
2. Приготовления к строительству и строительство храма (XII 21—XXIX 12);
3. Благословение храма Энинну (XXIX 13 — XXX 14);
4. Освящение Энинну (В I 1 - XX 12);
5. Благословение Энинну и Гудеа (В XX 13 — XXIV 8). (8, 37-93).
Не будет большим преувеличением, если мы скажем, что вся культовая поэма, размещенная на двух цилиндрах, посвящена ME — сакральной категории мироощущения шумеров. В первой ее части (соответственно Цилиндр А) бог Нингирсу высказывает желание осуществить перестройку и освящение своего храма со всеми сопутствующими этой церемонии жертвами и праздничными меро-
Когда судьбы Неба-Земли определились,
Лагаш в великих силах своих голову к Небу поднял,
(А) Энлиль на владыку Нингирсу посмотрел благосклонно,
То в городе нашем необходимое явным стало:
Сердце к берегу своему поднялось,
Сердце Энлиля к берегу своему поднялось,
Сердце к берегу своему поднялось,
Темные волны сверкнули, страх нагоняя,
Сердце Энлиля — Тигр — добрую воду принесло.
Хозяин храма обратил к нему слово:
«МЕ Энинну на Небе-Земле он явными сделает!
Энси широкоухий ухо наставит!
Величайшее он умножит!
Превосходных быков, превосходных козлят приготовит!
К кирпичу судьбы голову он поднимет!
Для построения храма он вытянет шею!»
Во сне тогда царя,
Владыку Нингирсу, Гудеа увидел,
Храм свой построить ему приказал он,
На ME Энинну, великие недостижимо,
Он обратил его взор.
Гудеа — сердце его беспредельно —
Крепко задумался об этом деле:
«Истинно я хочу сказать! Истинно я хочу сказать!
В этом деле пусть со мной она встанет!
Пастырь я! Мне высокая власть дана!
Смысл того, что сон мне принес,
Матушке сон мой хочу я поведать!
Ясноглазая вещунья по своей сути,
Моя божественная сестра из Сирары,
Смысл его пусть разъяснит мне!»
На барку свою он ногу поставил,
По каналу И-нина-гена ладью направил,
В радости рассекая волны канала.
Храма Багара, что на канале, достигнув,
Хлеб он в жертву принес, холодную воду возлил,
К хозяину Багары пришел, ему взмолился:
«Витязь, леопард разъяренный, соперника не имеющий!
Нингирсу, в Абзу великое говорящий,
В Ниппуре избранный!
Витязь! Что ты приказал — я исполнить желаю!
Нингирсу! Твой храм хочу я тебе построить!
ME для тебя совершенными сделать желаю!
Сестра твоя — ребенок, рожденный в Эреду, —
Избранница, вещунья по самой сути,
Нанше, моя божественная сестра из Сирары,
Путь пусть мне укажет!»
Голос его был услышан,
Внял хозяин мольбе и жертве Гудеа.
В храме Багара празднество он устроил.
В храм Гатумдуг, к ее ложу направился энси,
Хлеб он в жертву принес, холодную воду возлил,
К светлой Гатумдуг пришел,
«Моя госпожа! Дитя, рожденное светлым Аном!
Избранница по своей сути, богиня, глядящая гордо!
Дающая жизнь Стране,
О ты, госпожа и мать, основавшая Лагаш!
Ты смотришь на свой народ — и дождь изобилия изливается!
Ты смотришь на праведного героя — и его жизнь продлевается!
Матушки нет у меня — ты моя мать!
Батюшки нет у меня — ты мой отец!
Семя мое ты в себя приняла, в святилище ты меня родила!
Гатумдуг — сладко светлое имя твое!
Этой ночью я возлягу здесь!
Ты — мой огромный чертополох, на моей стороне ты стоишь!
Ты — пшеница, растущая в большой воде, —
Ты жизнью меня питаешь!
Ты — мой широкий зонт! Под тенью твоей
Я хочу отдохнуть!
Пусть пальма твоих прекрасных рук,
О моя госпожа Гатумдуг, укроет меня!
Я в город пойду — пусть благоприятно знаменье мое!
К Нину — горе, что виднеется из воды, —
Твой прекрасный Утукку передо мной пусть пойдет,
Твой прекрасный Лама рядом со мной пусть пойдет!
Истинно я хочу ей сказать!
Истинно я хочу ей сказать!
Пусть в этом деле со мной она встанет!
Матушке сон мой хочу я поведать!
Ясноглазая вещунья по своей сути,
Нанше, моя божественная сестра из Сирары,
Смысл его пусть разъяснит мне!»
Голос его был услышан,
Вняла госпожа Гатумдуг
Мольбе и жертве Гудеа.
На барку свою он ногу поставил,
К городу Нина, к пристани Нина судно направил.
Энси во дворе храма Сирара голову к Небу поднял.
Хлеб он в жертву принес, холодную воду возлил,
К Нанше подошел, взмолился:
«Могущественная госпожа, владычица драгоценных ME,
Подобно Энлилю, судьбы определяющая!
Моя Нанше! Правдивы твои слова!
Превосходящая всех, Ты — оракул богов!
Мать-владычица стран, слово мое — о сне:
Во сне человек мне явился: рост его — точно небо,
Точно земля его рост.
По голове своей он бог,
По крыльям своим он птица Анзуд,
По низу своему — он потоп,
Справа и слева от него львы лежат.
Храм свой построить мне приказал он,
Но замысел его — мне он неведом.
Уту взошел над горизонтом,
Женщина мне явилась: кто она такая?
На голове ее тонзура сверкает,
Серебряный стиль в руке она сжимает,
При ней табличка со знамением добрым,
С этой табличкой совет она держит.
Наделенный властью, лазуритовую дощечку в руке сжимал он,
План храма набрасывал.
Священная корзина передо мной стояла,
Священная форма кирпичная была готова,
Кирпич судьбы для меня был в священную форму положен.
Тополь крепкий предстал передо мною,
Из сосуда тигид люди-птицы постоянно его поливают 1 ,
Осел-самец справа от моего хозяина
Землю скребет копытом».
Правителю его мать Нанше отвечает:
«Пастырь мой! Твой сон я тебе растолкую!
Человек, что ростом подобен небу, ростом земле подобен,
По крыльям Анзуд, по низу потоп,
Справа и слева львы лежат, —
То брат мой Нингирсу воистину есть!
Свое святилище Энинну построить тебе приказал он!
Уту, над горизонтом взошедший, —
Твой бог Нингишзида! Солнцу подобно, на горизонте взошел он!
Дева, на голове которой тонзура,
Что серебряный стиль в руке зажала,
Что табличку имела со знамением добрым,
С этой табличкой совет держала, —
То сестра моя Нисаба воистину есть!
Сверкающей звездой о постройке храма
Она тебе объявляет!
Второй же герой, наделенный властью,
Лазуритовую дощечку в руке зажавший, —
1 М. Сивиль переводит эту трудную строчку так: «Птица-тигидлу в пении весь день проводит».
То Нинуруда! План храма он набрасывал.
Священная корзина, перед тобой стоявшая,
Священная форма, для тебя готовая,
Кирпич судьбы, в священную форму положенный, —
То священный кирпич Энинну воистину есть!
Тополь крепкий, перед тобой представший,
Что из сосуда тигид люди-птицы непрестанно поливают, —
(Значит, что) при постройке храма сон не придет на твои глаза!
Осел-самец, что от своего господина справа
Землю скребет копытом, —
Это ты! Как жеребец, для Энинну
Землю ты будешь копытом скрести!
Совет тебе дам — совету внемли:
Когда Гирсу — главного храма округи лагашской — нога твоя достигнет,
Если в сокровищнице своей печать ты сломаешь, дерево оттуда достанешь,
Царю своему колесницу добротно сделаешь,
Если впряжешь в нее осла резвого,
Колесницу ту серебром-лазуритом украсишь,
Стрелы из колчана, подобно буре, выведешь,
Если о булаве — силе героя — ты позаботишься,
Если для бога любимый штандарт изготовишь,
Если имя свое напишешь,
Если с его любимой арфой "Дракон Страны" —
Громогласной, именитой его советчицей —
К витязю, любящему подарки,
Царю твоему, владыке Нингирсу,
В сверкающий храм Анзуд-Энинну ты вступишь, —
То твою малую просьбу, как большую, он примет!
Сердце владыки, беспредельное, словно Небо,
Сердце Нингирсу, сына Энлиля, тебе отворится:
План своего храма он тебе откроет,
Витязь свои великие ME
Для тебя умножит!»
Праведный пастырь Гудеа,
Что знает много и делает много,
Перед словами Нанше
В сокровищнице своей печать он сломал,
Дерево оттуда достал.
Гудеа (для работы) стволы подготовил,
С деревом бережно он обращался:
Дерево мес отполировал он,
Дерево халуб топором обработал,
Для лазуритовой колесницы предназначил.
Беговых ослов — демонов бури —
Впряг он в ту колесницу.
Его любимый штандарт изготовил,
Имя свое в него вписал он,
С любимой арфой «Дракон Страны» —
Громогласной, именитой его советчицей —
К витязю, любящему подарки,
К царю своему, владыке Нингирсу,
В сверкающий храм Анзуд-Энинну
В радости в храм он вступил.
Из святилища Энинну Гудеа сияющий вышел.
Изо дня в день, из ночи в ночь
Дважды Гудеа храм обходил,
Шум понижал, тишину утверждал,
Ведьмин плевок с дороги сметал.
В Шугаламе — месте суда и страха,
Откуда Нингирсу за странами смотрит, —
Энси тучную овцу, барана, откормленного козленка
На шкуру непорочной козы положил,
Кипарис, мыльный корень чужой страны он поджег,
Благовоние из кедровой смолы богов,
Масло богов приготовил,
Царю своему воскурил прилюдно, обратясь с мольбою,
В Убшукинну вошел, ниц пал:
«О царь мой Нингирсу! Владыка, обращающий воды!
О праведный владыка! Семя, испущенное Горой Великой!
О юноша-герой, не имеющий равных!
О Нингирсу! Твой храм хочу я построить,
Но знамения твои неясны мне!
Витязь, все необходимое сказал ты —
Но — сын Энлиля, владыка Нингирсу —
Замысел твой — мне он неведом!
Твое сердце бушует, подобно морю,
Все сметает, волне подобно,
Как половодье, твой голос громок,
Ты, словно потоп, города разрушаешь,
Как буря, бодаешь мятежные страны!
Мой царь! Твое сердце — вода половодья, никто ее не запрудит!
Герой! Твое сердце, как Небо, широко,
Сын Энлиля, владыка Нингирсу!
Второй раз лежащему, лежащему
К голове он встал, коснулся:
«Тому, кто строит! Тому, кто строит!
Энси — тому, кто храм мой строит,
Гудеа — знамение хочу передать я!
Яркой звездой свой ритуал изреку я!
Храм мой — Энинну, основанный в Небе,
Чьи ME — великие ME — все другие ME превосходят!
Хозяин храма зоркий глаз свой поднял,
Как Анзуд, криком своим
Яростный блеск его Неба достигает!
Великий Ужас его обуял чужие страны,
К имени его от края небесного чужие страны собрались!
Маган и Мелухха с гор своих спустились!
Я — Нингирсу, владыка, обращающий воды,
Великий герой земли Энлиля,
Владыка, не знающий равных в битве!
Храм мой — Энинну! Я — владыка, понижающий горы!
Оружие мое — Шарур — в руку вкладывает стра́ны!
Яростных очей моих горы не выносят!
Из раскрытой руки моей никто не выходит!
Отец, мой создатель, с великой любовью
"Царь, потоп Энлиля,
Чьего яростного взора горы не выносят,
Нингирсу, герой Энлиля"
50 ME для меня за концы связал.
Жертвенный стол я воздвиг,
Обряд омовения рук совершил,
Своей правой рукой светлого Ана от сна пробудил.
Пищи благой из моей руки
Отец, мой создатель, вкусил.
"Нингирсу, царь небесных ME"
Когда к моему храму, первейшему, драгоценнейшему во всех странах,
К правой руке Лагаша,
К Анзуду, кричащему на горизонте,
К Энинну, храму моей царственности,
О праведный пастырь Гудеа,
Ты правую руку протянешь —
В Небе дождь я кликну,
Пусть изобилие с Неба тебе принесет он!
Страна к изобилию пусть протянет руку!
Пусть с закладкой фундамента моего храма
Поля великие пусть руки к тебе поднимут,
Каналы, арыки пусть склонят к тебе свои шеи,
Пусть холмы — земли, откуда вода не выходит, —
Воду к тебе выводят,
Шумер превосходное масло пусть наливает,
Шерсть превосходную пусть отмеряет!
Когда ты наполнишь фундамент моего храма,
И чистую руку свою к нему ты протянешь, —
Тогда на лесистую гору, где веет северный ветер,
Стопы свои возложу я:
Муж с могучей рукой — северный ветер — с горы той, с чистого места
Дождь для тебя пусть направит!
Если Стране это силы придаст —
Один человек работу двоих исполнить сумеет!
Дальнейшие события, происходящие в тексте, касаются различных деталей приготовления к строительству храма и самого процесса строительства. После пробуждения Гудеа немедленно приступил к гаданию на печени жертвенного козленка и получил благоприятное предзнаменование. Он собрал на строительство храма население всех подвластных ему территорий Шумера и даже жителей Элама. Первым его мероприятием стало изготовление «кирпича судьбы» — первого кирпича, который закладывается в основание храма и снабжается печатью его строителя. Далее идут очистительные обряды — очищение огнем, воскурение ароматных трав и смол, — сопровождаемые молитвами и жертвами. Затем описывается и восхваляется путешествие Гудеа в соседние страны за строительным лесом, благословение семи ступеней храма, каждая из которых имеет свой девиз, и наконец — установление шести стел в различных частях храма. Стелы эти имеют охранительное значение. Наряду со стелами устанавливаются статуи в честь неких мертвых ге-
Когда к царю своему в храм он вошел —
Рабыня госпоже своей равна была,
Раб с хозяином своим прохаживался.
В его городе нечистый на окраину спать
Злому языку слова он изменил,
Вражду туда, откуда пришла, вернул он,
Истине Нанше и Нингирсу
Неимущего имущему не выдавал,
Сироту власть имеющему не выдавал,
В доме, где нет живых сыновей,
Дочь барана в жертву приносила,
Дни справедливости для него вышли,
На шею вражды и стенания стопу он возложил,
Подобно Уту, над горизонтом взошел,
На голове своей круглый убор водрузил,
Перед светлым Аном
Сущность свою познал.
Подобно быку, с поднятой головой он вошел,
В святилище Энинну
Бодучих быков, бодучих козлят он в жертву принес,
Сосуд под открытым небом поставил,
Вино в него налил,
Арфу «Дракон Страны» вместе с литаврами
Барабаны ала целый день для него кричали.
Заканчивается текст лагашского новогоднего ритуала радостными славословиями в честь строителя храма и его хозяина.
О пастырь праведный!
Пусть храм благую судьбу тебе определит!
О Гудеа, сын Нингишзиды,
Пусть будут дни твои продлены!
Ритуал, записанный на цилиндрах Гудеа, вводит нас в сложный мир шумерских представлений о пространстве и времени. В ту далекую пору, когда не существовало никаких приборов для измерения времени и невозможно было зафиксировать отличие одного сезона от другого, единственным способом такой фиксации были архитектурные сооружения. Храм Нингирсу перестраивается и восстанавливается не только потому, что обветшал (хотя и поэтому тоже: зимой непрочные сырцовые постройки буквально размывались сильными ливнями), но потому, что старый храм символизирует старое время, умирающее, как живое существо, и идущее на слом, как строение. Значит, для того чтобы наступило новое время, нужно построить новый храм. Это одновременно предварило бы событие и магически стимулировало его. Стимуляция здесь проводится через кормление храма и услаждение его слуха музыкой, а предварение осуществляется посредством самого процесса строительства: новый год еще в пути, он еще даже краем не показался, а мы уже заложили в его основание первый кирпич. Представление о храме как о способе удержания, консервации времени довольно широко распространено по миру, — достаточно вспомнить французские слова temps — «время» и temple — «храм». В этом же контексте ME храма, проявлен-
Цилиндры Гудеа, будучи смешением нескольких жанров шумерской словесности (царской надписи и храмового гимна), породили совершенно новый жанр, утвердившийся в Месопотамии сразу после разгрома кутиев, — царский гимн, или славословие обожествленному царю. Царские гимны наряду с гимнами старым богам Шумера были широко распространены при дворах Ура, Исина и Ларсы, к архивам которых мы теперь и перейдем.
От последних веков шумерской цивилизации до нас дошли многочисленные гимны богам и царям, бывшие по сути аранжированными записями государственных ритуалов. Частью эти гимны имеют древнее происхождение и переписаны со старых табличек (хотя и с неизбежными нововведениями в плане композиции), частью же перед нами совершенно новые, синхронные записи произведений, составленных по определенному поводу в жизни урского или исинского царя. Огромное число источников не позволит нам рассказать здесь даже о десятой их части, мы будем останавливаться только на самых выразительных примерах, важных для раскрытия нашей темы. Однако если говорить не о количестве текстов, а о количестве отраженных ими ритуалов, то в этом случае положение вещей разочаровывает исследователя. Все, что осталось в гимнах, напрямую касается только основных царских
Итак, царский ритуал. Как мы уже говорили, он приходится на весенний период — время разлива рек и равноденствия. Делится он на пять основных событий:
1. Путешествие городского бога к своему отцу с просьбой об обновлении царственности в городе. Получение им ME, дающих царю возможность власти;
2. Выдвижение царя как молодого героя на битву с чудовищами, желающими захватить город и лишить его жизни;
3. Борьба и победа царя. Принесение военных трофеев в храм своего бога;
4. Интронизация царя;
5. Священный брак царя и жрицы в священном загоне, имитирующий соединение двух богов.
Далеко не во всех гимнах этот сюжет выдерживается полностью. Есть тексты, в которых отсутствует битва царя с чудовищами. Есть и такие, где
Так называемые «тексты путешествий» можно условно разделить на две группы. В первом случае божество идет в город своего отца с просьбой о даровании стране благополучия, а царю — долгого правления. Чтобы растрогать сердце предка, сын/дочь устраивает в его честь пир. Во втором случае путешествие предпринимается с целью сообщения богу-предку о завершении храмового строительства в своем городе. И здесь также упоминается о пире. Каковы же могут быть истинные цели такого путешествия? И в первом, и во втором случае речь идет об отделении сына от отца и желании сына жить собственным домом. Прежде чем отделиться, в общине всегда испрашивают родительского благословения на самостоятельную жизнь (в том числе и семейную) и в знак своей материальной состоятельности сытно кормят предков результатами своего труда. Если же предки к этому времени умерли, то кормление их превращается в жертвоприношение. В любом случае, без благословения старших нельзя начинать никакое новое дело. Все известные нам хожения богов посвящены одной-единственной цели — это хожения к предкам за новым началом, это поиск самостояния без разрыва родовых связей. С точки зрения идеологии, путешествие бога к предку за началом новой жизни обязательно связано с новогодним праздником и интронизацией царя. Это означает, что путешествие бога к отцу всегда предшествует обряду интронизации (хотя бы и символическому, поскольку в по-
Чего же конкретно хочет добиться путешествующий бог от своего отца? Во-первых, поддержания жизни («судьбы изобилия») на прежнем уровне, а именно — воспроизводства скота, диких животных и рыбы, улучшения качества молочных продуктов, разлива рек, роста трав и тростников. Это уровень проявленной, оформленной жизни, которая предназначена для людей. Во-вторых, сохранения в неизменном виде ME и «предначертаний» — божественных субстанций, от наличия и целостности которых зависит изобилие в человеческом мире. И в-третьих, царской и жреческой власти над миром, дающей средства для достижения означенных выше целей.
Получая от родителей ME, молодые боги знают, что лишают их необходимого имущества. Поскольку же ME есть в огромной степени условия существования самой жизни, то предки, отдавшие ME, сами теряют жизненную активность (они не могут умереть, так как по определению бессмертны). И кормление предков перед получением ME является энергетической компенсацией за потерю жизненной активности. По аналогии можно вспомнить старинный шумеро-аккадский обряд продажи общинной земли царю, в котором одним из основных моментов было кормление родственников продавца и нищих общинников в качестве компенсации за потерянный участок земли. «Потерянный» нужно понимать здесь как «отделенный от целого / от тела», поэтому кормление — плата за отдельность как утрату части этого целого. Одна и та же социально-психологическая форма встроена в разные по
Несмотря на столь общую идейную основу, тексты путешествий весьма разнятся между собой. В гимне о путешествии Энки в Ниппур младший бог кормит и поит предка и за это удостаивается его благосклонности. В «Путешествии Нанны в Ниппур» происходит обмен дарами между младшим и старшим богом: Нанна доставляет Энлилю продукты и животных, а взамен получает пищу и невещественные дары — изобилие и плодородие в Уре. В тексте «Путешествия Нинурты в Эреду» дары младшего бога остаются под вопросом (скорее всего, эта часть текста разбита). Наконец, в знаменитом тексте о похищении ME «Инанна и Энки» происходит инверсия сюжета: во-первых, предок сам кормит и поит свою дочь; во-вторых, ME она выкрадывает, а не получает из рук отца законным способом (то есть вместе с благословением). В гимне «Энки и устройство мира» младший брат получает ME от старшего — Энлиля, но каким способом и предшествует ли этому путешествие — об этом текст не говорит. У нас есть еще свидетельство Цилиндра В Гудеа, в начале которого упоминается путешествие Нингирсу в Эреду, после чего можно было освящать новый храм. Речь и в этом случае, конечно, должна была идти о получении ME, но сам обряд здесь также не выписан. В общем и целом, можно сказать, что
Получив права наследования власти законным путем, царь сталкивается с некоей силой, посягающей на его престол. Особенно интересно то, что сила эта никогда не переступает священную территорию города, но вредит царю на дальних подступах, за что подвергается упреждающим ударам на собственной территории. Так, в гимне «Нинурта и Асаг» воспевается битва юноши-вождя со злым владыкой гор, запирающим воды. Половодье, не достигая земли, возвращается назад в горы, где воды замерзают и превращаются в лед. Вследствие этого на земле нет никакой растительной жизни. Асагу в его злодеянии помогают камни гор, длинный список которых приводится в гимне. Убив и расчленив своего противника, Нинурта сперва сбрасывает воды в Тигр, создавая потоп, а затем выкладывает из камней — воинов Асага — плотину, направляющую воды на поля. Так появляется ирригация, создается плуг, земля наполняется изобилием, основываются первые государства. Гимн заканчивается похвалой камню диориту, который не упорствовал в борьбе с Нинуртой и потому пошел на изготовление статуи некоего правителя, установленной в храме Энинну. Вероятно, имеется в виду статуя Гудеа, и это, несомненно, уже поздняя вставка. Если же взять другой пример, то в тексте «Энки и устройство мира» сообщается о нападении бога Энки на враждебный Элам, из храмов которого им были вывезены дра-
После того, как царь город уничтожил, крепость разрушил,
Горы волной напугал,
Семя кутиев подобно горсти ячменя развеял,
В сердце своем [. ] потопил, —
Все сокровища он принес в жертву,
Все имущество гор собрал он,
На тучных быках и баранах
Имя Энлиля назвал он,
Имя Нинлиль назвал он.
К святилищу Ниппура, к святилищу Связи Неба и Земли,
К Винной Пристани Энлиля
С серебром-лазуритом гор в кожаных футлярах,
Со всеми жертвуемыми драгоценностями,
С имуществом гор собранным
[К Энлилю он вошел].
Шульги судьбу определил:
«Царь! Судьбу я тебе определю! Благую судьбу я тебе определю!
Геройство судьбой я тебе определю!
Энство и царственность на долгие дни судьбой я тебе определю!
В ужасном блеске шею свою подними!
Перед яростным взором твоим пусть никто не устоит!
Корона твоей царственности пусть сияние испускает!
Скипетр твой знаком владычества пусть будет!
В сердце твоем пусть радость пребудет, не утомишься ты!
Царем, живящим народ свой, да пребудешь!» (10, 72-89)
Аналогично обстоит дело в тексте «Возвращение Нинурты в Ниппур», где перед интронизацией вернувшийся из похода гневный бог посвящает своему отцу Энлилю доставленные с гор трофеи. Также и Энки в тексте об устройстве мира удостаивается знаков жречества и царской власти после принесения эламских трофеев ниппурскому храму. Нет никакого сомнения в том, что выиграть поединок с далеким соперником царю или богу (что в случае Шульги одно и то же) помогают ME, полученные в результате путешествия. Именно они делают героя неуязвимым, бесстрашным и наводящим ужас как на окрестности, так и на жителей родного города.
После передачи трофеев следует собственно коронация. Основные моменты ее нами уже разобраны в связи с надписью Энметены. Урские и исинские тексты отличаются тем, что усиливают атрибуты полновластия царя. Судя по гимнам этого времени, можно говорить даже о царском абсолютизме.
В святилище Ниппура, Связи Неба и Земли, благостно ко мне он обратился,
Из-подо лба своего сияющего посмотрел,
Благую судьбу мне определил:
«Бур-Син! В избытке ты мною создан!
Силу властителя дам тебе иметь!
В четырех странах света нет тебе равных!
Время жизни, срок правления, дни которого долги, в подарок я тебе дам!
В святилище Ниппура шею к Небу да поднимешь!
К его священным обрядам омовения рук до захода Солнца ты будешь стоять!
Жертву его — хлеб указанный — ты принесешь!
Кирпич Экура пусть этому радуется!
От восхода Солнца до захода Солнца пастырство это я тебе вручил,
Царственность твою явной сделал,
Стрекало и псалий, скипетр постоянства, управляющие народом черноголовых,
На вечные дни в руку праведную вложил!
Светлое слово мое неизменно!
Мое определение судьбы навеки я тебе установил!»
(Вот что) Энлиль по кирпичу Экура судьбой моей определил. (5, 38—39)
Царский ритуал завершается обрядом священного брака, который в известных нам текстах представлен четырьмя вариантами:
1. Брак бога и богини в приделе храма, называемом «священным загоном» (бо́льшая часть царских гимнов);
2. Брак бога с рекой и оплодотворение реки («Энки и устройство мира»);
3. Брак бога и богини в Подземном мире, приводящий, по-видимому, к оплодотворению земли («Энлиль и Нинлиль»);
4. Брак бога и богини на уединенном острове, приводящий к оплодотворению острова и появлению на нем растительности («Энки и Нинхурсаг»).
Обряд священного брака, будучи излюбленным объектом исследований в религиоведении и этнографии, остается в главных своих чертах совершенной загадкой и порождает множество дискуссий среди специалистов-ассириологов. Исходной точкой для его понимания является мнение школы Дж. Фрэзера: священный брак — это обряд соития царя и жрицы, совершаемый с целью магической стимуляции плодородия земли. Прошедшие полтора столетия попытались внести в это мнение немалые коррективы.
Последователи Фрэзера в шумерологии предполагали, что уже с момента зарождения цивилизации в Двуречье каждый шумерский царь сочетался браком с верховной жрицей своего города, и плодом этого брака был ребенок, которого воспитывали за государственный счет и считали сыном бога и богини (либо сыном богини и смертного). В частности, именно таким ребенком должен был быть Гудеа, считавший богиню Гатумдуг своей матерью. Хорошо известно и то, что матерью Гильгамеша была богиня Нинсун, а отцом — смертный человек, правитель Урука Лугальбанда. Следовательно, Гильгамеша тоже можно причислить к детям священного брака. Эталоном священного брака для всех городов был брак Инанны и Думузи, совершавшийся в Кулабе — священном квартале Урука.
Это строгое и не вызывавшее возражений мнение было существенно поколеблено за последние четверть века статьями Т. Якобсена, Д. Фрэйна и Дж. Купера. Начнем с того, что текст старошумерской версии эпоса о Лугальбанде из архива в Абу-Салябихе приводит монолог Инанны, в котором она заявляет об отсутствии у нее постоянного супруга. В то же время в царских надписях из Ура и
Попытаемся все же ответить на некоторые из них. Во-первых, несомненно, что священный брак — событие реальное, и субъектом такого брака может быть только действующий правитель. Это понятно из текстов Гудеа. В надписях на его статуях, о которых мы уже говорили, перечисляются брачные дары богине Бау, которая должна под Новый год сочетаться с Нингирсу. Однако Гудеа ничего не пишет о своем участии в браке, что объясняется отсутствием у него царского статуса. В брак же, скорее всего, должен был вступать кутийский вождь, формально бывший царем.
Во-вторых, это событие разительно отличается от всех подобных, совершающихся между людьми. Не случайно в «Поучении Шуруппака» сказано: «Не женись во время праздника!» (6, стрк. 213). Свадьба богов и свадьба людей соотносятся как нечто проти-
В-третьих, священный брак — это прежде всего обряд, стимулирующий плодородие, поскольку ничего более важного для людей, чем размножение и умножение собственности, в то время не было. Боги-субъекты брака всегда либо земледельцы-воины (как Нинурта), либо пастухи (как Думузи). Богиня любви — само олицетворение страсти, усиливающей потенцию и агрессию субъекта. Куперовская гипотеза брака как коммуникации — это, по сути, очень американский ответ на вопрос: брак здесь предстает чистым сексом, символизирующим дружеское общение и дающим дорогу во власть. Шумеры, однако, не были американцами и феномен бесплодного секса не поняли бы вообще. Брак должен был обязательно приводить к определенным результатам материального характера, только тогда он имел смысл. Имеет-
В-четвертых, можем ли мы припомнить в шумерских текстах что-нибудь более архаичное, чем священный брак? Разумеется, не можем. Брачно-аграрная обрядность явно предшествует активности храмовых культов, поскольку связана с жизнью общины, а община уходит своими корнями в глубокую первобытность и только этими корнями и живет. Следовательно, священный брак существовал еще до возникновения шумерской государственности. Из этнографии мы знаем, что у многих народов он проводится прямо на полях или на пастбищах, то есть его проведение не нуждается в храме как помещении или регулирующем институте. В этом случае и слова Инанны об отсутствии у нее постоянного супруга могут пониматься совсем иначе: за обладание ею должны бороться многие соперники, и каждый год она выбирает нового. Отсюда следует, что обряд священного брака когда-то включал в себя настоящую войну между правителями Шумера и сопредельных стран. Все они находились не в лидирующем, а в подчиненном положении относительно богини (как это и происходит в животном мире), и отдавалась она только победителю. Именно об этом свидетельствуют слова правителя Аратты из эпоса «Энмеркар и Энсухкешданна», сказанные им о своем сопернике Энмеркаре: «Он может видеть Инанну ночью в своем сне, а я сойдусь с ней, когда проснусь!» (12, стрк. 27).
Итак, после множества споров и возражений специалистов мы снова вернулись к Фрэзеру, потому что точка зрения этнографа в данном случае будет самой разумной. И в Египте, и в Древней Индии, и у
Текстов, напрямую описывающих обряд священного брака, из Шумера дошло немного. Это гимн Shulgi X, в котором урский царь Шульги сочетается браком с Инанной в ее урукском храме. Это и два гимна царям Исина — Idin-Dagan А и Ishme-Dagan К, в которых само событие и посвященный ему праздник являются основными объектами восхваления. Кроме того, о священном браке упоминают гимны богам «Энки и Нинхурсаг», «Энлиль и Нинлиль», «Энки и устройство мира».
В гимне X Шульги предпринимает поездку в священный Кулаб для подтверждения своего царского статуса. Причалив к пристани Кулаба, царь Ура приносит богатые жертвы из быков и ягнят, причем самых маленьких он прижимает к груди — знак дара от чистого сердца. Войдя в святилище Энинну, Шульги облачается в льняную одежду правителя и надевает на голову тиару хили (шумер, «сексуальная привлекательность»). Инанна встречает его с радостью и после брака (описание этого момента в гимне опущено) определяет царю Шульги благоприятную судьбу. В числе достоинств, которыми награждает его богиня, упоминаются и атрибуты царской власти, и безупречное владение оружием, и достоинства превосходного бегуна. Заканчивается эта раздача замечательных качеств таким пожеланием: «Пусть дни твоего любящего сердца долги будут!» После свидания с Инанной Шульги отправляется к Уту и Нанне, чтобы выпро-
В гимне Ishme-Dagan К о браке царя и Инанны сообщается очень коротко. Инанна дается царю Исина Энлилем и Нинлиль в качестве супруги, вместе с ней Ишме-Даган получает атрибуты власти над народами всего Двуречья, а взамен обязуется постоянно справлять праздники в честь богов и кормить их жертвами (13, 24—60).
Пожалуй, самым подробным описанием является большой гимн Idin-Dagan А (называемый также «Священный брак Идин-Дагана и Инанны», см. Приложение). В нем говорится о грандиозном празднике в честь планеты Венера, которая в Исине называлась Инанна-Нинсиана (шумер. «Инанна — госпожа Небесного Света»). Богиня предстает здесь в двух ипостасях — как хозяйка исинского храма Эгальмах, вступающая в брак с царем, и как небесное божество, созерцающее праздник подвластного ему народа. Текст открывается описанием гигантской процессии, проходящей во второй половине дня, когда на небе уже показался новый месяц нового года. В одном ряду шествуют музыканты и трансвеститы. Трансвеститы несут мечи и булавы, на одной стороне тела у них мужская одежда, на другой — женская. Идут молодые и старые женщины с волосами, заплетенными в косы. Идут храмовые жрецы, истязающие себя под бой барабанов. Под вечер Инанна посылает старых женщин приготовить ей праздничную еду. В городе начинаются спортивные соревнования (прежде всего соревнования по прыжкам через скакалку — один из символов Инанны). В ночь перед главным праздником люди еще могут заниматься любовью, это даже приветствуется, поскольку заряжает любовной страстью
В гимнах богам упоминаются еще три типа священнобрачной обрядности. Брак бога с рекой совершается в тексте об Энки и устройстве мира. Энки испускает семя в реки, которые очень этому радуются, потому что воды их после этого акта становятся плодородными. Можно, конечно, считать такой тип брака литературным топосом, но скорее всего перед нами очень архаичный и натуралистичный обряд, который мог существовать в далекой
Можно с уверенностью сказать, что не было для жителей Шумера ничего более заветного и ценного, чем царский ритуал, завершавшийся священным браком. Он определял собой судьбу всего живого на предстоящий год, и все, что следовало за этим ритуалом, могло объясняться только на его основе.
Наряду с Новым годом одним из самых основных календарных праздников Шумера было празднество акиту (шумер. a2-ki-ti). Оно было посвящено смене полугодий и справлялось дважды — на весеннее и осеннее равноденствие. Слово, от которого пошло название празднества, до сих пор не имеет адекватного перевода; оно обозначает сооружение за территорией города, в котором некоторое время находится божество перед своим торжественным возвращением в город. В конце прежнего полугодия оно покидает свой город, потом водворяется в акиту
Когда и где появляется этот знаменательный ритуал? Впервые мы встречаем упоминание о нем в тексте из Фары, где в плохо сохранившейся строчке можно прочесть «акиту Экура». Имеется в виду праздник храма Энлиля в Ниппуре. В тексте этого же времени из Ура тоже многократно встречается упоминание об акиту (на сей раз в местном храме Нанны), причем по названию празднества обозначается даже один из старых урских месяцев. Из документов III династии Ура мы узнаем, во-первых, о том, что акиту бывает двух видов: «акиту жатвы» и «акиту сева». Так называются первый и седьмой месяцы новоурского календаря, связанные соответственно с весенним и осенним равноденствием. Во-вторых, празднество с таким названием справляется в это время и в Уре, и в Ниппуре, и в Умме, и в Адабе. То есть у каждого города есть свой акиту, в котором принимают участие местные божества. В-третьих, мы узнаём, что акиту представляет собой сооружение, имеющее как культовое, так и хозяйственное назначение: это и склад, на котором хранятся связки тростника, битум, медные орудия труда; это и поле, с которого собирают приличные урожаи ячменя; это и двор, предназначенный для культовой деятельности. В-четвертых, в ниппурском тексте праздник акиту назван урским. В-пятых, из хозяйственных и административных текстов III династии Ура можно представить себе примерный сценарий урского празднества акиту.
Празднество первого месяца длилось в Уре от пяти до семи первых дней, а через полгода — в течение первых одиннадцати дней. Вечер первого дня урский бог Нанна, бог луны и времени, проводил
В монографии о календарных праздниках древнего Ближнего Востока американский исследователь М. Коэн предлагает свою версию возникновения акиту. По его мнению, праздник этот зародился в Уре в канун осеннего равноденствия, когда Луна (Нанна) одержала победу над Солнцем (Уту).
Рискнем предложить свою версию акиту, во многом противоречащую взглядам и доводам Коэна. Если бы ритуал акиту был связан только с лунным культом и сменой фаз, он проводился бы каждое новолуние, т.е. был бы ежемесячным. Самый древний документ с упоминанием празднества — текст из Фары — говорит об акиту Экура, т.е. о том, что этот ритуал существовал в главном храме Ниппура. Следовательно, акиту Ниппура и акиту Ура справлялись с глубокой древности и одновременно. Оба праздника — весенний и осенний — связаны с сельскохозяйственными работами, а именно с севом и жатвой. Зерно, предназначенное для сева, и сжатые колосья могли храниться в акиту. Поэтому допустимо предположить, что поначалу празднество было целиком связано с жизнью ячменного зерна, с циклом его умирания и воскрешения, а когда стала очевидной связь между циклом жизни зерна и перемещениями небесных тел в течение полугодия, праздник стал астрально ориентированным. В Уре основным объектом поклонения был лунный бог, но в других городах почитались другие боги. Можно заметить, что Думузи и Ниназу — умирающие и воскресающие слабые божества, причем Думузи связан именно с севом зерновых. Зна-
Не хотелось бы завершать нашу дискуссию утверждением собственной правоты. В распоряжении Коэна остается великолепный аргумент, способный опровергнуть все наши построения, а именно — ниппурский текст III династии Ура, в котором праздник акиту назван урским по происхождению. С этим аргументом придется считаться при дальнейшем изучении загадочного ритуала акиту.
Инициации можно посвятить всего один абзац, настолько невыразительна эта тема в дошедших до нас шумерских памятниках. Специальных записей обряда инициации нет вообще. Отдельные следы
Похоронный обряд шумеров известен из двух погребальных элегий (как обозначил эти тексты первый издатель С. Н. Крамер), а также из текста, условно называемого «Нисхождение Ур-Намму в Подземный мир». Разумеется, упоминания о похоронах в большом количестве встречаются и в административных, и в юридических текстах Шумера, и в царских надписях. Мы знаем, что кладбища находились за чертой города, иногда даже на другом берегу реки. Хоронили только в землю, сожжение и захоронение урн не практиковали (хотя один текст о царе Шульги и говорит, что этот царь отправился на небо). Знаем мы и то, что кладбища размывались наводнениями, и часто можно было видеть трупы, плывущие по реке (впоследствии в шумеро-аккадской словесности этот образ стал знаком бренности всего земного). Гробов, по-видимому, не было. Умершего на носилках доставляли на кладбище (например, в Лагаше оно называлось «берег Гильгамеша»); если нужно было перевозить тело на лодке, платили перевозчику от лица покойного. Перевозчик назывался «человек реки людей того берега». Если покойный был состоятельным человеком, вместе с ним в могилу клали значительные по составу и количеству жертвы, необходимые как для личного пользования, так и для раздачи чиновникам Подземного мира. В обряде погребения обязательно принимали участие жрицы-пла-
Погребальные элегии составлены от лица некоего общинника по имени Лудингирра (шумер. «человек божий»); персонаж этот, скорее всего, вымышленный. Среди учителей шумерской школы существовала традиция составлять типовые тексты для заучивания, и героем этих текстов часто становился человек по имени Лудингирра. Этот случай, скорее всего, тоже не исключение, и Лудингирра — некий типовой шумер «Иван Иваныч Иванов», который последовательно плачет сперва по своему отцу Нанайе, а затем по своей жене Навиртум. Из плача Лудингирры мы узнаем, что писец Нанайя был убит некими злыми людьми (либо же, в другой интерпретации, умер от ран, полученных в битве). Сын узнает о тяжелом состоянии отца за границей и срочно приезжает в свой город. К моменту его возвращения отец уже мертв, и начинаются приготовления к погребению. Первые проявления скорби Лудингирры — отказ от одежды, падение на землю, громкий плач с причитаниями. Последовательно описываются плачи жены покойного, двух храмовых жриц (энтум Нуску и лукур Нинурты), скорбь остальных сыновей и их невест. Последними оплакивают знатного гражданина старейшины города, мужчины и женщины. После этого произносятся проклятия человеку, по вине которого оборвалась жизнь Нанайи. Ему желают остаться без погребения, а его потомкам — чтобы имена их забылись. Еще одно страшное проклятие: «Пусть разлетится их добро, словно птичья стая!» После произнесения проклятий начинаются благопожелания умершему и его семье. Нанайе
Текст о нисхождении Ур-Намму сохранился плохо, далеко не все его части поддаются однозначной интерпретации. После смерти царь прибывает в Подземный мир. Сперва он приносит дары и жертвы семи подземным божествам в их дворцах. Затем он одаряет жрецов и чиновников-писцов, от которых, по-видимому, будет зависеть его дальнейшая участь. Добираясь до центра Подземного мира, Ур-Намму встречается с Гильгамешем, который объясняет ему правила жизни в стране мертвых. Но не проходит и десяти дней, как несчастным узником нижнего мира овладевает желание подняться на-
Окказиональных ритуалов дошло до нас совсем немного, поэтому наша краткость в их освещении
Зато дошла небольшая информация о царских обрядах, преимущественно из Ура и Исина. Перед нами фрагмент таблички из Ура. Правая часть таблички сохранилась плохо, последние два-три знака нужно восстанавливать. Вот то, что удается прочесть: «По наступлении седьмого месяца, по наступлении третьего дня седьмого месяца, царь на колеснице ехать не должен — табу это. Рыбу он
Урские окказиональные ритуалы открываются для нас гимном в честь царя Ур-Намму, который прославляется как искусный строитель каналов. Здесь кратко упоминается об обрядовом участии правителя в рытье канала, а затем перечисляются те милости, которыми боги наделяют за это Ур-Намму и его страну (16). Еще один кусочек боль-
Царские гимны и школьные тексты сообщают еще о двух окказиональных обрядах, связанных с культом шумерского правителя. Это обряд сева и обряд возведения божьей колесницы. Об участии царя в севе можно узнать из спора Мотыги и Плуга. Описывая свои достоинства, Плуг говорит: «Когда в месяц сева мой праздник на поле справляют, царь колет быков для меня, режет овец для меня, наливает пиво в сосуды. Царь руку мою держит, волов моих в ярмо впрягает, знать по сторонам толпится, вся страна в радости пребывает, народ взирает на меня в веселье! Мое утверждение в борозде — воистину праздник великий! За семенами моего поля низко склоняются в радости твари Шаккана!» (18, 239—251). Интересно, что время сева во многих хозяйственных текстах Шумера названо «новогодьем сева», то есть это великий праздник, сравнимый по своему значению с Новым годом. О возведении колесницы сообщает один из гимнов исинскому царю Ишме-Дагану. Различные детали колесницы Энлиля, построенной при участии царя, сравниваются с самыми ценными категориями и предметами: с ME, с храбрыми воинами, с быком и коровой. Энлиль, обрадовавшись колеснице, приказывает своему сыну Нинурте распахать священное поле, а Ишме-Дагану отдает в жены свою дочь Инанну (19, 95-106).
Завершая рассмотрение окказиональных обрядов Шумера, имевших отношение к царскому куль-
Эта тема представлена только в одном шумерском тексте, условно названном «Проклятие Аккаду». Здесь сообщается о решении бога Энлиля прекратить жизнь и уничтожить власть Аккада. Боги начали спешно покидать свои храмы в этом городе, уводя заодно и дарованные ему благоприятные качества: царственность, разум, долгую жизнь. Решение Энлиля было объявлено во сне царю Аккада Нарам-Суэну. Если бы он был благочестив, то смирился бы с потерей своей столицы и переехал в другой город. Но Нарам-Суэн решил отомстить Энлилю и, войдя в ниппурский храм Экур, разрушил его до основания. Энлиль понял, что, разрушая его храм, царь хочет оскорбить и его самого, поэтому на месть Нарам-Суэна он ответил собственной местью: Энлиль спустил с гор дикое племя кутиев («разумом — собаки, обликом — обезьяны»), которое осадило злой город и захватило его. В последней части текста подробно описывается бедствен-
Текст «Проклятие Аккаду» составлен уже в последние века шумерской цивилизации (возможно, после гибели Ура). В нем имеются многочисленные реминисценции из песен о Гильгамеше и даже из мифа о потопе. Неблагочестие Нарам-Суэна — не имеющий общего с историей миф, попытка объяснить причину гибели некогда могущественного Аккада. Но сама по себе ситуация чрезвычайно архаична и показательна: государь не должен противиться воле богов, тем более — посягать на их храмы в случае несогласия с их волей. Получив во сне информацию о скором конце своего города, он должен покинуть его так же благоразумно, как покинули город боги. Кроме того, что же хорошее может прийти на ум человеку, которого покинул сам бог мудрости Энки? Ведь разума в городе уже нет.
Мы видим, что предписанное царю ритуальное поведение включает в себя не только постоянное участие в праздниках, но и неукоснительное следование всем распоряжениям богов. Но вольны ли сами боги в своем поведении, или их действия тоже заключены в рамки строгого ритуала?
Боги Шумера имеют собственные ритуалы, которые являются правилами их жизни. Об этих ритуалах богов сообщают преимущественно храмовые
Увеличить на земле количество мертвых — такая же страшная угроза, как и угроза Инанны свести Небо с Землею, высказанная Ану в тексте о Гильгамеше и Небесном Быке. И то и другое нарушение установленного порядка, соблюдать который должны боги.
Еще один яркий пример символического поведения, находящегося за пределами реального человеческого ритуала, — поведение живого человека в мире мертвых. В эпической песне «Гильгамеш, Энкиду и Подземный мир» проваливается под землю волшебный барабан, под который плясали жители Урука, и царь Урука Гильгамеш посылает своего слугу Энкиду в мир мертвых достать этот барабан. Перед тем как попрощаться, он инструктирует слугу: войдя в мир мертвых, живой не должен облачаться в светлую одежду, умащаться свежим маслом, брать с собой оружие и знаки власти, надевать обувь, шуметь, целовать любимых жену и детей и бить нелюбимых жену и детей. То есть живой не должен вести себя в мире мертвых подобно тому, как он обычно ведет себя в мире живых. Энкиду нарушает запрет, и сама Земля навеки скрывает его от живых (6, 214-228).
Примеры символического, ритуально-нормативного поведения богов приводят нас к неизбежному