Из курсовой работы «Свет Апокалипсиса в окне наступающего дня»

Поднялся ветер с моря, чтобы возмутить все волны его. и вот, вышел Крепкий Муж с воинством небесным. Он изваял себе большую гору и взлетел на неё. Он испускал из уст Своих как бы дуновение огня. это Тот, Которого Всевышний хранит многие времена, Который Cамим Cобою избавит творение Своё. (3 Езд 13.3-26)

Вечность - наша родина. В Адаме мы там жили - в одном человеке. Нас же много, и каждый - ценен пред Богом. Второй Адам - Сам Бог, вошедший в лоно мiра, преображённого в Заветах с Ним, Адам, возросший в вершину мiра этого - Иисус Христос - всех нас собирает в Церкви Духом и преображает на Евхаристии уготовленные в молитве Хлеб и Вино во плоть иную. Мы соглашаемся с этим в вере, молимся об этом с надеждой и принимаем в себя Тебя с любовью, в Духе. Так через человека преображается вся несовершенная плоть в совершенную. Ведь мы сами, исполнившись Духом, можем всё. Наша плоть, как и любая иная вокруг нас, через нас может быть освящена и преображена. Было бы только согласие веры. В том числе и нашей. Это то, что называют "литургией после Литургии". Это и есть истинная миссия человека - преобразить во Христе всё сотворённое. Красотой в бездыханном естестве и добром средь дышащей твари - утвердить созидание, устранив разрушение. Нам дано принять Его Тело и Кровь в себя и войти в вечную жизнь. Но всякое живущее нам жалко - а ему не дано дара Евхаристии! Более того, нам жалко и ту красоту, которая дышит не телесно, но нашим восхищением, - и даже то жалко, что прекрасно и дорого только лично для каждого (творенья добрых рук людских или лишь память их) - в этих творениях мы видим любимых нам - будь это нескладный и милый стул, сбитый плотником-отцом, или просто записанный голос, потрёпанное фото наших ближних - тех, молодых, моложе нас теперешних. Любовью проникнуты мы, сами не зная - и ценим и любим друг в друге не падшую плоть естества, но жизнь, нисходящую в тело сквозь душу, как свет, преломляемый в краски её. Вспомним нашу великую любовь к Богу, наше сокровище, исток нашего возвращения к Нему. В ней слита - вспомним! - вся привязанность к любимым в покое ослепительной зари, в надежде рая, обретённой верой. Ещё яснее поглядим в глаза нам дышащей безмолвьем Голубице - и мiр увидим слитый, как в одно, но нами разделившийся без Духа. На этом камне воли Божества стоит без колебаний мiрозданье, и все дома, их окна, все машины, деревья, люди - собраны в одно, летя, как листья в ветре, через время - к источнику и устью своему. Насколько близок этот взгляд единый! Насколько близок Дух Твой к этим дням. К руке моей и птице на берёзе, - мы собраны Дорогою к Тебе. Пред тишиной и славой вечной жизни сникает разделенье и борьба - ты мiру даришь мир от Голубицы, сидящей вольно на твоём плече. Так множество - не значит разделенье. Мы во Христе останемся собой. Но будем так же, как на Литургии - одни у нас молитва и уста, и будем слиты вольно друг во друге - как нынче неразрывны мы в любви. Скрывать тогда ничто уж не придётся - не станет в нас источника борьбы. Но вечный дар целительной свободы, сквозь устья и истоки нёсший нас, останется слепящею Дорогой и после единения стихий.

Удастся ли мне словом иным передать сказанное поэтически? Как только начинаешь говорить об этих тайнах, сразу - слово ритмуется, душа утончается, дух трепещет и сугубо молится. Не могу, как Христос, говорить прямо, а иначе мысль скользит по поверхности, являя жалкие отзвуки истины. Сам дух нуждается в сугубом освященьи - и приближеньи образом к Творцу.

Оставим текст, как есть, без поясненья, лишь темы обозначим поясней. Здесь тема человеческой свободы, как правды, разделённой на пути – и стоит нам ступить на путь единый, как плоть преобразуется в одно. И нет уже ни атомов, ни мнений - а есть единый Дух - и им горит, преобразуется былое разделенье, смыкая разведённый мост любви. И если бы мы были в большей вере - то и до дна материи живой, до самых звёзд, на всю Вселенной волю - наш голос единенья б зазвучал. И мiр его б узнал и стал единым, тем светом, проникающим мiры, тела, - всё б кружевом свободы, как вольной бабочкой, из тлена изошло. Но мы молчим. Слагаются столетья. И жизни наши мчатся круг за кругом. И друг за друга, за путей мiры, за свет окОн - мы молимся и плачем. "Возьми Мой меч, Я путь твой им означил!" - но нам спокойней в коконе игры.

Здесь тема разделенья и единства. – Не только путь, но дух. Ведь Ты сказал: "Плодитесь. размножайтесь. наполняйте. и обладайте. " райским бытием. Так не во множестве исток и смысл паденья, но в нашей немощи стоять перед Творцом. Так Моисей - единственный из многих – стоял в дыму пред шествием Твоим и укреплялся Правдою Завета. Так немощный, но крепкий верой Иов достиг страданьем зренья Божества. И так перед Тобой беспутный Савл, упав во тьму, Апостолом восстал. "Что сделал ты, Адам?" - воскликнул Ездра, - "Когда ты согрешил, мы пали вместе". Мы все не устояли перед Ним. Мы спрятались, воззвав змею из бездны, когда Ты в вечном Саде проходил. Мы не явили пред Тобой согласья, и яд вражды Вселенной овладел. Смотри ж, Адам! Теперь ворота рая палящей чернотой затворены. Мы ищем в небесах к нему дорогу, но сердцу обретаем только тьму. Срываем устроения покровы - и волны нас окатывают мглой. Мы другу открываемся в надежде - и нет уже ни уст его, ни глаз. Всё унесло, как будто ветер в поле таящийся огонь наш угасил. И вот огонь. Он правдой засветил. И не растаял свет – Он Богом был, восстал и дал Завет. Стоим теперь пред Ним на Литургии, и каплет свеч сердечных чистый воск. Второй Адам! Смотри, Твои святые нам стали вместо путеводных звёзд! Смотри, Господь, и естества покровы – Покров Жены сменяет у Креста. И вся трудов добротных красота, и всё в добре творимое меж нами – возносится соборно куполами – и множественность, как в раю, чиста.

Здесь тема устроенья и истока привычного нам властью естества. Оно темно, как посредине око - в нём память о затмении жива. Но тьма усеяна разлитым светом, веками собираемым в одно. В рассеяньи и собираньи этом течение времён заключено. Рассеивает свет Небесный Гений, а собирает - гений на земле. Как будто звёзды - семена творений - сажаешь ты во вспаханной золе. И звёзды обжигают нам ладони, но если не бояться этих ран, восстанут ослепительные кони - и унесут в небесный океан. Там день земной - лишь отраженье света, летящего от искр из-под копыт. Там жизни суть - как естеством одета, но каждый лОскут пламенем пошит. И мчится выше ночи конь крылатый, певучий странник вместе с ним летит, над временем, а вниз летят раскаты - и ими странник будет знаменит. Такой полёт - есть творчество живое. И каждый, кто ступил на путь творца, возносит естество самим собою - и в вечном свете своего лица.

Теперь мы обернёмся на границу - меж звёздной высотой и чернотой преграда утверждённая клубится, препятствуя им слиться - пустотой. Тьма не пуста, её сложенье - мера. Её простое качество - число. (Отсюда и славянское "умерый" - ведь ею в нас и тление вошло.) Великий вождь исчислил Израиля, когда на то Всевышний указал, великий царь иной отдался силе и переписью бездну развязал. Волхвы вели учение от Бога - и дом Его не выдали врагу, а кто считал, куда поставить ногу, окончил путь на вражьем берегу: так и Иуда, рассчитавший мvро, так фарисей, исчисливший Письмо, и так фантаст, из тех, кто вместо мира лиёт на мiр смердящее . . Простой, как Бог, не мыслит уходящим, его расчёт бестрепетен и чист, и духом меры, трусостью смердящим, не станет свет сгорающей свечи. Сам Бог сказал! - и ты, безмерно веря, Его умом и дышишь и творишь, Как Иезекииль, Храм тростью меришь, и в Откровеньи цифрой говоришь. Как "алгеброй гармонию поверить"? Не убивая, как познать цветок? Спроси у Раскрывающего двери, спроси Прошедшего мiры дорог. И Первый и Последний - обернётся, отставит посох, сядет у крыльца, укажет на расплавленное солнце, на тленный образ вечного Отца.

Сияй, как солнце, не считая света, сияй своим планетам через край, сияй иным созвездьям и кометам - зимой и летом плавься и сгорай. Твори свой мiр - в подобии иного, лети до звёзд - и возвращайся снова, ты светом эту тьму преобразишь. И трости светом уст не переломишь, но с памятью нездешней познакомишь распавшуюся пламенную тишь. Лишь ты в себе мiры соединяешь, лишь памятью ты здешнее пленяешь царящему за гранью бытию. Наш мiр похож на спавшую царицу, отравленную яблоком черницы, но память не отдавшую свою. Удар! И просыпается живая. Так мiр похож на просыпанье мая! Летят осколки гроба - хрустали! Их радугой окутано живое, встающее от зимнего покоя. Наш мiр есть пробуждение земли.

Галактики, летящие от гроба, живительными грозами звеня, будили всякий трепет, от микроба - до славы человеческого дня. По памяти Себя воссоздавая, Ты шла навстречу зову Жениха, Всё новые покровы одевая, шептала, сокрушаясь, что плоха. И Путник, испытавший все дороги, Царицу отыскавший в пустоте, разбивший её смертные чертоги - вне времени - и смертью на Кресте, Спаситель, выводящий нас из ада, смиряющий борение стихий, Найдёт Тебя, Невеста, среди Сада, которого не выразят стихи. И тьма тогда от света отделится, и Город-Сад, стеснённый темнотой, От уз её поднимется, как птица, на сретенье любви Твоей святой.

Тьма не пуста. Её сложенье - мера. Её простое качество - число. Творение нутра её - химера, холодный слепок, лёгший на чело. Забвение - её зерно и колос, уста её поют небытиё, Дорогою возвратной мёртвый голос уводит обрамление своё. Так вот оно! Ты просто - обрамленье, ты лишь овеществленье темноты, ты - только тлен, достойный исчисленья, когда уносишь в сон свои черты. Гармонию расчётом не поверить, она от уст холодных ускользнёт, и даст сама, что нам дано измерить, но только тем, кто ею жить дерзнёт. И ты - отринь расслабленности песню, слепи творением обличья сна, Влеки их жить! И на устах воскреснет призыв Христа: "За Мною, сатана!"

Но что же меж землёй обетованной, меж нежной зеленью её садов - и жёсткою пустыней неоранной, ещё лишённой творческих трудов? Мы все скитаемся давно в пустыне - и никому рубеж не перейти, но каждый знает, что восстанет в Сыне - в конце сорокалетнего пути. И, сняв свои пустынные одежды, сойдя в пучину мертвенной реки, Утонет в ней Божественная Нежность, гася отцов палящие грехи. Шагами Человеческого Сына - на рубеже последней нищеты - смыкаются пустыня и пучина через ворота смертной пустоты. А далее - крутое восхожденье из пасти иорданского кита и горние ветра Преображенья - меж кущами спасённых и Христа.

Последние шаги перед Дорогой… Истаяла преджизненная тень. И небо разрывается пред Богом, влекущим на последнюю ступень. Под небом только ты – и Его голос. Дорога растворяется в рассвет. Ты падаешь, как напоённый колос – во тьму, откуда рос, – чтоб сеять свет.

Как заклинанья иль молитвы Влекут духовные стихи, И рушат красотою ритмы Противных истине стихий.

Благодарю Бога. Отходим от поэзии, как формы, облекающей опыт духа. Духовная поэзия - опыт богопознания человеком, потому что именно духу - яснее лицо Божие. Дух же - говорит вот так, свободно царя над ритмом речи, а иначе движение мысли о Боге не ложится в слово - как дорогой меч требует особых ножен. Кстати, те места, где мне сомнительна близость к истине, – они и отходят от складности. Но это голос, только мой голос, отразивший мой несовершенный опыт, хотя и глубинный. Здесь сложилась попытка придти к Песне Миссии - в которой творческий дар, призвание человека, горение жизни - разрешается в Богопознании и свидетельстве. Это, повторяю, возможный путь Богопознания, хотя и непривычный в нашем церковном сообществе. Но это и замечательная возможность свидетельства - через культуру, через ритмы мiра, через красоту. А это ещё более, чем для церкви, непривычно в нашей цивилизации - так будем ей дарить эти цветы неотсюда - авось, насадим и в ней Сад Нового Иерусалима.