Преступление и наказание (Федор Достоевский)
И мать, и сестра были в страшном испуге; Разумихин тоже.
- Родя, Родя! Помирись с нами, будем по-прежнему! - воскликнула бедная мать.
Он медленно повернулся к дверям и медленно пошел из комнаты. Дуня догнала его.
- Брат! Что ты с матерью делаешь! - прошептала она со взглядом, горевшим от негодования.
Он тяжело посмотрел на нее.
- Ничего, я приду, я буду ходить! - пробормотал он вполголоса, точно не вполне сознавая, о чем хочет сказать, и вышел из комнаты.
- Бесчувственный, злобный эгоист! - вскрикнула Дуня.
- Он су-ма-сшедший, а не бесчувственный! Он помешанный! Неужели вы этого не видите? Вы бесчувственная после этого. - горячо прошептал Разумихин над самым ее ухом, крепко стиснув ей руку.
- Я сейчас приду! - крикнул он, обращаясь к помертвевшей Пульхерии Александровне, и выбежал из комнаты.
Раскольников поджидал его в конце коридора.
- Я так и знал, что ты выбежишь, - сказал он. - Воротись к ним и будь с ними. Будь и завтра у них. и всегда. Я. может, приду. если можно. Прощай!
И, не протягивая руки, он пошел от него.
- Да куда ты? Что ты? Да что с тобой? Да разве можно так. бормотал совсем потерявшийся Разумихин.
Раскольников остановился еще раз.
- Раз навсегда: никогда ни о чем меня не спрашивай. Нечего мне тебе отвечать. Не приходи ко мне. Может, я и приду сюда. Оставь меня, а их. не оставь. Понимаешь меня?
В коридоре было темно; они стояли возле лампы. С минуту они смотрели друг на друга молча. Разумихин всю жизнь помнил эту минуту. Горевший и пристальный взгляд Раскольникова как будто усиливался с каждым мгновением, проницал в его душу, в сознание. Вдруг Разумихин вздрогнул. Что-то странное как будто прошло между ними. Какая-то идея проскользнула, как будто намек; что-то ужасное, безобразное и вдруг понятое с обеих сторон. Разумихин побледнел как мертвец.
- Понимаешь теперь. - сказал вдруг Раскольников с болезненно искривившимся лицом. - Воротись, ступай к ним, - прибавил он вдруг и, быстро повернувшись, пошел из дому.
Не стану теперь описывать, что было в тот вечер у Пульхерии Александровны, как воротился к ним Разумихин, как их успокоивал, как клялся, что надо дать отдохнуть Роде в болезни, клялся, что Родя придет непременно, будет ходить каждый день, что он очень, очень расстроен, что не надо раздражать его; как он, Разумихин, будет следить за ним, достанет ему доктора хорошего, лучшего, целый консилиум. Одним словом, с этого вечера Разумихин стал у них сыном и братом.
А Раскольников пошел прямо к дому на канаве, где жила Соня. Дом был трехэтажный, старый и зеленого цвета. Он доискался дворника и получил от него неопределенные указания, где живет Капернаумов портной. Отыскав в углу на дворе вход на узкую и темную лестницу, он поднялся наконец во второй этаж и вышел на галерею, обходившую его со стороны двора. Покамест он бродил в темноте и в недоумении, где бы мог быть вход к Капернаумову, вдруг, в трех шагах от него, отворилась какая-то дверь; он схватился за нее машинально.
- Кто тут? - тревожно спросил женский голос.
- Это я. к вам, - ответил Раскольников и вошел в крошечную переднюю. Тут, на продавленном стуле, в искривленном медном подсвечнике, стояла свеча.
- Это вы! Господи! - слабо вскрикнула Соня и стала как вкопанная.
- Куда к вам? Сюда?
И Раскольников, стараясь не глядеть на нее, поскорей прошел в комнату.
Через минуту вошла со свечой и Соня, поставила свечку и стала сама перед ним, совсем растерявшаяся, вся в невыразимом волнении и, видимо, испуганная его неожиданным посещением. Вдруг краска бросилась в ее бледное лицо, и даже слезы выступили на глазах. Ей было и тошно, и стыдно, и сладко. Раскольников быстро отвернулся и сел на стул к столу. Мельком успел он охватить взглядом комнату.
Это была большая комната, но чрезвычайно низкая, единственная отдававшаяся от Капернаумовых, запертая дверь к которым находилась в стене слева. На противоположной стороне, в стене справа, была еще другая дверь, всегда запертая наглухо. Там уже была другая, соседняя квартира, под другим нумером. Сонина комната походила как будто на сарай, имела вид весьма неправильного четырехугольника, и это придавало ей что-то уродливое. Стена с тремя окнами, выходившая на канаву, перерезывала комнату как-то вкось, отчего один угол, ужасно острый, убегал куда-то вглубь, так что его, при слабом освещении, даже и разглядеть нельзя было хорошенько; другой же угол был уже слишком безобразно тупой. Во всей этой большой комнате почти совсем не было мебели. В углу, направо, находилась кровать; подле нее, ближе к двери, стул. По той же стене, где была кровать, у самых дверей в чужую квартиру, стоял простой тесовый стол, покрытый синенькою скатертью; около стола два плетеных стула. Затем, у противоположной стены, поблизости от острого угла, стоял небольшой, простого дерева комод, как бы затерявшийся в пустоте. Вот все, что было в комнате. Желтоватые, обшмыганные и истасканные обои почернели по всем углам; должно быть, здесь бывало сыро и угарно зимой. Бедность была видимая; даже у кровати не было занавесок.
Соня молча смотрела на своего гостя, так внимательно и бесцеремонно осматривавшего ее комнату, и даже начала, наконец, дрожать в страхе, точно стояла перед судьей и решителем своей участи.
- Я поздно. Одиннадцать часов есть? - спросил он, все еще не подымая на нее глаз.
- Есть, - пробормотала Соня. - Ах да, есть! - заторопилась она вдруг, как будто в этом был для нее весь исход, - сейчас у хозяев часы пробили. и я сама слышала. Есть.
- Я к вам в последний раз пришел, - угрюмо продолжал Раскольников, хотя и теперь был только в первый, - я, может быть, вас не увижу больше.
- Не знаю. все завтра.
- Так вы не будете завтра у Катерины Ивановны? - дрогнул голос у Сони.
- Не знаю. Все завтра утром. Не в том дело: я пришел одно слово сказать.
Он поднял на нее свой задумчивый взгляд и вдруг заметил, что он сидит, а она все еще стоит перед ним.
- Что ж вы стоите? Сядьте, - проговорил он вдруг переменившимся, тихим и ласковым голосом.
Она села. Он приветливо и почти с состраданием посмотрел на нее с минуту.
- Какая вы худенькая! Вон какая у вас рука! Совсем прозрачная. Пальцы как у мертвой.
Он взял ее руку. Соня слабо улыбнулась.
- Я и всегда такая была, - сказала она.
- Когда и дома жили?
- Ну, да уж конечно! - произнес он отрывисто, и выражение лица его, и звук голоса опять вдруг переменились. Он еще раз огляделся кругом.
- Это вы от Капернаумова нанимаете?
- Они там, за дверью?
- Да. У них тоже такая же комната.
- Я бы в вашей комнате по ночам боялся, - угрюмо заметил он.
- Хозяева очень хорошие, очень ласковые, - отвечала Соня, все еще как бы не опомнившись и не сообразившись, - и вся мебель, и все. все хозяйское. И они очень добрые, и дети тоже ко мне часто ходят.
- Да-с. Он заикается и хром тоже. И жена тоже. Не то что заикается, а как будто не все выговаривает. Она добрая, очень. А он бывший дворовый человек. А детей семь человек. и только старший один заикается, а другие просто больные. а не заикаются. А вы откуда про них знаете? - прибавила она с некоторым удивлением.
- Мне ваш отец все тогда рассказал. Он мне все про вас рассказал. И про то, как вы в шесть часов пошли, а в девятом назад пришли, и про то, как Катерина Ивановна у вашей постели на коленях стояла
- Я его точно сегодня видела, - прошептала она нерешительно.
- Отца. Я по улице шла, там подле, на углу, в десятом часу, а он будто впереди идет. И точно как будто он. Я хотела уж зайти к Катерине Ивановне.
- Да, - отрывисто прошептала Соня, опять смутившись и потупившись.
- Катерина Ивановна ведь вас чуть не била, у отца-то?
- Ах нет, что вы, что вы это, нет! - с каким-то даже испугом посмотрела на него Соня.
- Так вы ее любите?
- Ее? Да ка-а-ак же! - протянула Соня жалобно и с страданием сложив вдруг руки. - Ах! вы ее. Если б вы только знали. Ведь она совсем как ребенок. Ведь у ней ум совсем как помешан. от горя. А какая она умная была. какая великодушная. какая добрая! Вы ничего, ничего не знаете. ах!
Соня проговорила это точно в отчаянии, волнуясь и страдая, и ломая руки. Бледные щеки ее опять вспыхнули, в глазах выразилась мука. Видно было, что в ней ужасно много затронули, что ей ужасно хотелось что-то выразить, сказать, заступиться. Какое-то ненасытимое сострадание, если можно так выразиться, изобразилось вдруг во всех чертах лица ее.
- Била! Да что вы это! Господи, била! А хоть бы и била, так что ж! Ну так что ж? Вы ничего, ничего не знаете. Это такая несчастная, ах, какая несчастная! И больная. Она справедливости ищет. Она чистая. Она так верит, что во всем справедливость должна быть, и требует. И хоть мучайте ее, а она несправедливого не сделает. Она сама не замечает, как это все нельзя, чтобы справедливо было в людях, и раздражается. Как ребенок, как ребенок! Она справедливая, справедливая!
- А с вами что будет?
Соня посмотрела вопросительно.
- Они ведь на вас остались. Оно, правда, и прежде все было на вас, и покойник на похмелье к вам же ходил просить. Ну, а теперь вот что будет?
- Не знаю, - грустно произнесла Соня.
- Они там останутся?
- Не знаю, они на той квартире должны; только хозяйка, слышно, говорила сегодня, что отказать хочет, а Катерина Ивановна говорит, что и сама ни минуты не останется.