Жанна Сизова. ФЕНОМЕНОЛОГИЯ НЕЖНОСТИ

* нежность моя, корневая шейка невекового саженца — выпученная, выпяченная, задублённая царапиной кора — живо-живное, живе-живи-жива.

* Вчера на «Крестовском острове», питерской метростанции, оказалась я, чтобы взять комнатное растение, один стебелёк традесканции. Детские листья-руки, мелкий пушок на стебле, гребля матёрой жизни (династии саррацений, кланы монстер) до него ещё не дотянулась. Жалость моя заострилась в жало и сжалась от хлипкого карапета в пластиковом стаканчике — кривовато-субтильного, пыльного, не осевшего сваей тяжёлых орнаментов над романской розеткой, лепниной отплясывающей гавот — тебе не попасть туда, маленькая традесканция, знай, я отныне ревнитель твой, нежности апологет, донкихот.

* Запах нежности многосоставен. Так пахнут дынные семена под созревшей коркой в склизкой мякоти соковых перепонок; потово́й железы роса (не едко, но как-то возвещающе и одновременно робко); молочко ореха некрупного (может быть, горького миндаля). Вуаля, говоря коротко, нежности запах кроток, как запах волосяных луковиц на темени (на висках), и бесконечен, как апрельской земли родоносный опрелый пах.

*ПРЕИМУЩЕСТВЕННО В БЕЛЫХ ТОНАХ И БЕЗ ОБЪЕКТОВ

У нежности нет чемодана с вещами (безвещна), имён и названий нет. Не-предметен её ареал, безводен океанариум, неназемной долины русло меняет цвет от созвездия кратера (пронзительно белый) до пурпура, сгущающегося к фарватеру,

где зрения напряжение различает присутствие нематерьяльного (как молозиво, сцеженное в перфекте времени – того, что уже случилось) на территории, исчисляемой тучным ярдом, худосочной испытываемой саженью, и на всей протяжённости нет ни одного, ни одного объекта.

* Трудно нежность найти, лучше бы и не искати. Глянешь в подпол картофельный — там корнеплоды шумят; лампу с цоколем вывернешь (спрятана, может, где свет?), длиннорукой лопатой копнёшь на усадьбе — воронка сквознёт на Ямале. Время глупо потратил, напрасно, а нежности и не узнал.

* Есть ли она среди тварных? Может, невидимо есть, чем бы её обнаружить: глазом третьим, надбровным, добавочным чувством девятым, усом тонким, невидным, гибкой антенною, высоковольтно свистящей?

* Нежность спрятана в хлебный мякиш, шарик хло́пка, малое семя льна. Мякиш скрыт в скорлупе ореха, ржавой гайке, внутри зерна. Земляной орех у лесной тетёрки, в стеклянной кукле, у помела, а гнездо тетёрки — на небоскрёбе, в шевелюре леса, в ядре земли. Небоскрёб упрятан в раскосый глаз.

Тот увидит нежность, кто глаз раздвинет, небоскрёб узнает (ядро земли) и шагнёт к тетёрке (стеклянной кукле) в скорлупе ореха (внутри зерна), кто нащупает мякиш хлеба (шарик хлопка, малое семя льна).

Только нежности — это вполне возможно — там не будет, совсем не будет, не окажется её там. Может, кто небоскрёб попутал (их сейчас как зубов у щуки), или был до тебя проворный — изловчась, он похитил нежность, держит нежность в консервной банке, как свиную тушёнку, в банке, иль тетёрка совсем не та.

* НЕЖНОСТЬ И КВИЕТИЗМ

Сущее подбирается по-пластунски, щурится, скалится фиксой люминесцентной, нервным тиком лицевая мышца смеётся.

За щекой сидит щенёнок, храбрый цуцик, белая ли крыска породы хаски, пьёт слюны ручей неразорённый, бессловесьем шёрстку промывая.

* Лето — истопник нежности, август — кочегар её и кузнец, выдуватель плодов золотых. Стеклодувец рубиновый в дудку рябинову тыквы-планеты надышит, смарсианит фонариком для межсезоновой тьмищи — враз, когда осень нащурится и заострят холода.

* Август капельной дрожью покрылся и кличет детей зачинать: приготовлен живот, обогрет, зацелован, занежен. Зизи-зэ, зизи-за, зизи-зин — прострекочет кузнечик и крылья сведёт в балдахин. К маю вздрогнет столетие, кокон-гора расщемится, пустыни спадёт скорлупа, тонкий ус беззастенчиво куст обоймёт можжевелый, и нечаянно лапа-клешня перервёт провода поселений. Распрямится стрекозомладенец, на выдохе цепь разомкнёт и бобовые зёрна бессмертья, как шарик воздушный, надует, и запустит их в каждый квартал, материк, водоём, неопальное жало воткнёт в календарный оборвыш, и время пойдёт по-другому.

* КАК ПЯТАЯ СИМФОНИЯ ВОЛЬФРАМА

На тебя наступают, Вольфрам, — иди один до винтажной резьбы на грифе, стальных седин, оловянным полем, в плаще сметанном, след в приманку, небесну манну. Нюхом они за тобой, гурьбой. Челюсть клацкает скопом и вразнобой, гул и скрежет зубовный, гляди, какой — это Пятая, пяткой волочишь стон, время выгнет её, как радугу из око́н, время вынет её, как косточку из груди, никого не бойся, Вольфрам, иди.

* Нежность есть, и словно её нет. Ощутима на выдохе и не видна при вдохе, нежность апофатична. Нежность — это сосуд разновместильный, изредка нежность — иллюзия.

* Сорок тысяч иллюзий в горсти очевидности стынут, блёкнет алмазная стружка, а тронешь её — руки-ноги сведёт перепончатость, дикий раскос многоглазья, покров цветношерстья зави́хрит, швырнёт ненароком в безневестную степень снегов, в атмосферную плотность (за пазуху тихую, тайную), где суслик-сутулик расправит плечо горбуну, устремив его в не-одинокость, в не-лишнесть.

Об авторе: ЖАННА СИЗОВА

Родилась в Москве. Окончила филологический факультет Иркутского университета и Санкт-Петербургский институт богословия и философии. Печатается в российской и европейской периодике. Живёт в Петербурге и Хаванте (Великобритания). Автор книг «Ижицы» (СПб, 1998 г.), «Логос молчания» (СПб, 2009 г.), «Монохон. Короткие истории о жизни в Иркутске» (СПб, 2013 г.), «Ощущения времени, выраженные в сегментах» (СПб, 2014 г.)скачать dle 12.1