Почему мы любим делиться на «своих» и «чужих» — и чем это опасно

Натуралист. Образование: биологический факультет ТГУ, факультет литературоведения и факультет психологии НГПУ. Автор и ведущая программы «Все как у зверей» на ютьюб-канале и телеканале «Живая планета»

Вообще-то, я не люблю писать колонки — мне больше нравится читать лекции, чтобы видеть глаза живых людей. Кажется, что во время лекции перед большой аудиторией все равно, на кого смотреть, но на самом деле это не так. Я всегда выбираю людей со светлыми глазами и говорю, обращаясь к ним. Светлые — в буквальном смысле: серые, голубые, зеленые. Давно замечено, что у светлоглазых по сравнению с кареглазыми лучше развиты эмпатия и эмоциональный интеллект: с ними легче устанавливать контакт, они охотнее дают обратную связь, лучше усваивают информацию и в целом готовы к конструктивному диалогу. Да вы сами наверняка замечали эту разницу.

А теперь — внимание внутрь. Что вы сейчас чувствуете? Ну, кроме неловкости за человека, которого попросили написать научно-популярную статью, а он втирает какую-то дичь. Это действительно зависит от цвета ваших глаз: если они темные, то в них сейчас наверняка отражается что-то похожее на обиду, гнев и прочие эмоциональные реакции, сигнализирующие о нарушении представлений о справедливости. В них так и написано: «Да что она несет?!» Если же ваши глаза светлые, то возмутились вы гораздо меньше, может, даже совсем не возмутились, хотя удивились, конечно: «Да, это как-то немного странно, но что-то в этом есть…» Удивление — эфемерная эмоция, она проходит стремительно, а вместо нее появляется уверенность — сначала теплая и податливая, но скоро она крепчает: «А в целом да, похоже на правду! Как я этого раньше не замечал? Хотя нет, замечал!»

Сейчас вы сидите перед монитором один на один с этим странноватым текстом, а его автор — просто фотография, так что излить свои эмоции вам совершенно некуда. Именно поэтому читать лекции я люблю больше, чем писать колонки: на лекции прекрасно видно, как в этот момент происходит поляризация аудитории. Сами того не желая, кареглазые начинают нехорошо коситься по сторонам, ища того, о ком можно будет подумать: «Ну и где тут эмоциональный интеллект?! Рожа тупая, как вымя!» Голубоглазые на фоне легкого чувства превосходства вдруг замечают, что кареглазые и правда смотрят на них как-то неэмпатично. А я сама, сильно упав в карих глазах аудитории, но приподнявшись в голубых, получаю в руки инструмент для манипуляции несколькими десятками незнакомых мне людей. Лекция превращается в практикум, и дальше можно с помощью нескольких нехитрых приемов оставить целую аудиторию взведенной и обиженной друг на друга и — особенно — на меня, а можно вскрыть карты и вместе поразбираться, что происходит.

Потребность объединяться в одну группу и противостоять другой сидит в нашей прошивке настолько глубоко, что мы даже не осознаем, насколько она влияет на нас и на решения, которые мы принимаем. И если бы она одна — под человеческим поведением существует мощный неосознаваемый базис: врожденный, природный, животный, генетически детерминированный. Это не инстинкты в чистом виде (у высших приматов, включая человека, их уже нет), не жесткое предписание и не приговор — это просто путь наименьшего сопротивления, привычные тропинки нейронного контура, протоптанные тысячами поколений наших предков. Благодаря им одни поведенческие схемы нам усвоить проще, чем другие: на что-то мы ведемся гораздо охотнее, что-то дается нам тяжело, а что-то будто само возникает в голове — как внутренний голос.

Все эти врожденные психологические болванки, заготовки под будущее поведение, очень помогали нам выживать в суровые доисторические времена, когда мозгов было мало, а опасностей — много. И сейчас из них можно извлечь если не пользу, то хотя бы удовольствие. Но есть и темная сторона: из-за того, что эти механизмы такие глубокие, мощные и слабо осознаваемые, они становятся идеальным инструментом для межчеловеческой манипуляции. И пользуются ими не только развлекающиеся лекторы, но и ребята с целями похуже.

Потребность объединяться — самый мощный из этих механизмов и по силе воздействия, и по охвату аудитории. Собственно, способность объединяться в большие группы и сделала нас людьми. Для шимпанзе предел коллектива — примерно 50 особей, для древнего человека — уже 150, это называется числом Данбара (количество постоянных социальных связей, которые может поддерживать один человек. — Прим.ред.). Троекратное увеличение группы понадобилось, для того чтобы победить другую группу и захватить ее ресурсы: территорию, еду, репродуктивных самок. Пара миллионов лет таких практик сформировала Homo sapiens — гиперсоциальный вид с выраженной межгрупповой конкуренцией.