Лев Лосев. Или еще такой сюжет.

Или еще такой сюжет: я есть, но в то же время нет, здоровья нет и нет монет, покоя нет и воли нет, нет сердца – есть неровный стук да эти шалости пером, когда они накатят вдруг, как на пустой квартал погром, и, как еврейка казаку, мозг отдается языку, совокупленье этих двух взвивает звуков легкий пух, и бьются язычки огня вокруг отсутствия меня.

Царь Дакии, Господень бич, Аттила, - Предшественник Железного Хромца, Рождённого седым, С кровавым сгустком В ладони детской, - Поводырь убийц, Кормивший смертью с острия меча Растерзанный и падший мир, Работник, Оравший твердь копьём, Дикарь, С петель сорвавший дверь Европы, - Был уродец.

Большеголовый, Щуплый, как дитя, Он походил на карлика – И копоть Изрубленной мечами смуглоты На шишковатом лбу его лежала.

Жёг взгляд его, как греческий огонь, Рыжели волосы его, как ворох Изломанных орлиных перьев. Мир В его ладони детской был, как птица, Как воробей, Которого вольна, Играя, задушить рука ребёнка.

Водоворот его орды крутил Тьму человечьих щеп, Всю сволочь мира: Германец – увалень, Проныра – беглый раб, Грек-ренегат, порочный и лукавый, Косой монгол и вороватый скиф Кладь громоздили на его телеги.

Костры шипели. Женщины бранились. В навозе дети пачкали зады. Ослы рыдали. На горбах верблюжьих, Бродя, скикасало в бурдюках вино. Косматые лошадки в тороках Едва тащили, оступаясь, всю Монастырей разграбленную святость. Вонючий мул в очёсках гривы нёс Бесценные закладки папских библий, И по пути колол ему бока Украденным клейнодом – Царским скиптром Хромой дикарь, Свою дурную хворь Одетым в рубища патрицианкам Даривший снисходительно. Орда Шла в золоте, На кладах почивала!

Один Аттила – голову во сне Покоил на простой луке сидельной, Был целомудр, Пил только воду, Ел Отвар ячменный в деревянной чаше. Он лишь один – диковинный урод – Не понимал, как хмель врачует сердце, Как мучит женская любовь, Как страсть Сухим морозом тело сотрясает. Косматый волхв славянский говорил, Что глядя в зеркало меча, - Аттила Провидит будущее, Тайный смысл Безмерного течения на Запад Азийских толп. И впрямь, Аттила знал Свою судьбу – водителя народов. Зажавший плоть в железном кулаке, В поту ходивший с лейкою кровавой Над пажитью костей и черепов, Садовник бед, он жил для урожая, Собрать который внукам суждено!

Кто знает – где Аттила повстречал Прелестную парфянскую царевну? Неведомо! Кто знает – какова Она была? Бог весть. Но посетило Аттилу чувство, И свила любовь Своё гнездо в его дремучем сердце.

В бревенчатом дубовом терему Играли свадьбу. На столах дубовых Дымилась снедь. Дубовых скамей ряд Под грузом ляжек каменных ломился. Пыланьем факелов, Мерцаньем плошек Был озарён тот сумрачный чертог. Свет ударял в сарматские щиты, Блуждал в мечах, перекрестивших стены, Лизал ножи. Кабанья голова, На пир ощерясь мёртвыми клыками, Венчала стол, И голуби в меду Дразнили нежностью неизречённой!

Уже скамейки рушились, Уже Ребрастый пёс, Пинаемый ногами, Лизал блевоту с деревянных ртов Давно бесчувственных, как брёвна, пьяниц. Сброд пировал. Тут колотил шута Воловьей костью варвар низколобый, Там хохотал, зажмурив очи, гунн, Багроволикий и рыжебородый, Блаженно запустивший пятерню В копну волос свалявшихся и вшивых.

Звучала брань. Гудели днища бубнов, Стонали домбры. Детским альтом пел Седой кастрат, бежавший из капеллы. И длился пир. А над бесчинством пира, Над дикой свадьбой, Очумев в дыму, Меж закопчённых стен чертога Летал, на цепь посаженный, орёл – Полуслепой, встревоженный, тяжёлый. Он факелы горящие сшибал Отяжелевшими в плену крылами, И в лужах гасли уголья, шипя, И бражников огарки обжигали, И сброд рычал, И тень орлиных крыл, Как тень беды, носилась по чертогу.

Средь буйства сборища На грубом троне Звездой сиял чудовищный жених. Впервые в жизни сбросив плащ верблюжий С широких плеч солдата, - он надел И бронзовые серьги и железный Венец царя. Впервые в жизни он У смуглой кисти застегнул широкий Серебряный браслет И в первый раз Застёжек золочённые жуки Его хитон пурпуровый пятнали.

Он кубками вливал в себя вино И мясо жирное терзал руками. Был потен лоб его. С блестящих губ Вдоль подбородка жир бараний стылый, Белея, тёк на бороду его. Как у совы полночной, Округлились Его, вином налитые глаза.

Его икота била. Молотками Гвоздил его железные виски Всесильный хмель. В текучих смерчах – чёрных И пламенных – Плыл перед ним чертог. Сквозь черноту и пламя проступали В глазах подобья шаткие вещей И рушились в бездонные провалы. Хмель клал его плашмя, Хмель наливал Железом руки, Темнотой – глазницы, Но с каменным упрямством дикаря, Которым он создал себя, Которым В долгих битвах изводил врагов, Дикарь борол и в этом ратоборстве: Поверженный, Он поднимался вновь, Пил, хохотал, и ел, и сквернословил!

Так веселился он. Казалось, весь Он хочет выплеснуть себя, как чашу. Казалось, что единым духом – всю Он хочет выпить жизнь свою. Казалось, Всю мощь души, Всю тела чистоту Аттила хочет расточить в разгуле!

Когда ж, шатаясь, Весь побагровев, Весь потрясаем диким вожделеньем, Ступил Аттила на ночной порог Невесты сокровенного покоя, - Не кончив песни, замолчал кастрат, Утихли домбры, Смолкли крики пира, И тот порог посыпали пшеном.

Любовь! Ты дверь, куда мы все стучим, Путь в то гнездо, где девять кратких лун Мы, прислонив колени к подбородку, Блаженно ощущаем бытие, Ещё не отягчённое сознаньем.

Ночь шла. Как вдруг Из брачного чертога К пирующим донёсся женский вопль. Валя столы, Гудя пчелиным роем, Толпою свадьба ринулась туда, Взломала дверь и замерла у входа: Мерцал ночник. У ложа на ковре, Закинув голову, лежал Аттила. Он умирал. Икая и хрипя, Он скрёб ковёр и поводил ногами, Как бы отталкивая смерть. Зрачки Остеклкневшие свои уставя На ком-то зримом одному ему, Он коченел, Мертвел и ужасался. И если бы все полчища его, Звеня мечами, кинулись на помощь К нему, И плотно б сдвинули щиты, И копьями б его загородили, - Раздвинув копья, Разведя щиты, Прошёл бы среди них его противник, За шиворот поднял бы дикаря, Поставил бы на страшный поединок И поборол бы вновь. Так он лежал, Весь расточённый, Весь опустошённый И двигал шеей, Как бы удивлён, Что руки смерти Крепче рук Аттилы. Так сердца взрывчатая полнота Разорвала воловью оболочку – И он погиб, И женщина была В его пути тем камнем, о который Споткнулась жизнь его на всём скаку!

Мерцал ночник, И девушка в углу, Стуча зубами, Молча содрогалась. Как спирт и сахар, тёк в окно рассвет, Кричал петух. И выпитая чаша У ног вождя валялась на полу, И сам он был – как выпитая чаша.

Тогда была отведена река, Кремнистое и гальчатое русло Обнажено лопатами, - И в нём Была рабами вырыта могила.

Волы в ярмах, украшенных цветами, Торжественно везли один в другом – Гроб золотой, серебряный и медный. И в третьем – Самом маленьком гробу – Уродливый, Немой, Большеголовый Покоился невиданный мертвец.

Сыграли тризну, и вождя зарыли. Разравнивая холм, Над ним прошли Бесчисленные полчища азийцев, Реку вернули в прежнее русло, Рабов зарезали И скрылись в степи. И чёрная Властительная ночь, В оправе грубых северных созвездий, Осела крепким Угольным пластом, Крылом совы простёрлась над могилой.