Иркутск литературный от летописей к современности // Козлов И. «Иркутск. Бег времени»

Не стоит гадать, по какому звездному знаку судьба выделила Иркутск из ранга всех сибирских городов, но первое, что бросается в глаза, это свод его летописей, счет которым перевали­вает за десять. Даже летописей по Сибири не набирается десяти, а свои, городские летописи, имеют за Уралом всего два-три города.

От XVII века тянется летописная родословная Иркутска, которую со­ставляли Сибиряковы, Баснин, Донской, Козлов, Пежемский, Кротов, Ро­манов. А еще Семивский, протоиерей Громов и с ними Щеглов, да три имени наших современников, среди которых наиболее объемная и замет­ная летопись Ю. Колмакова, ныне здравствующего и готовящего продол­жение огромного свода.

Наши летописи – это разрозненные записи, челобитные, указы, по­вседневные, канцелярские, деловые и долговые «памяти», которые кропа­ли гусиными перьями секретари-подьячие, сидя при воеводе в приказной избе. Воевода спрашивал челобитчика или ответчика, тот отвечал, а подья­чие кропали. Перед ними лежала стопка бумаг, стояла бронзовая черниль­ница, стаканчик с очиненными перьями, которые подьячий менял, если перо ломалось. Исписанная стопка вырастала, ее склеивали лист к листу, нижний к верхнему, и получались длинные столбцы, которые скручивали свитками.

И так изо дня в день, из года в год, при слюдяных оконцах, ночами при свечах, составляли летописи иркутские подьячие: Алексашка Кур­дюков, Трифон Ослоповский, Ефим Самойлов и Егор Романов, навсегда оставляя в тонкой буквенной вязи имена и события. Дела о хлебном жа­лованье, о торговле питьем на государевом кружечном дворе, о недоимках в казну, о женках, которые убегали от опостыілевших мужей, о буйствах по пьяному делу, о приискании новых землиц – все записывалось в канце­лярии. И мы бы не стали задерживаться на изъеденных временем бумаж­ных лоскутах, если бы в них не осела пластами наша история. Хранили те свитки на полках, в коробьях, где они пылились, случалось, погибали в ог­не, а случалось, что в государевых сумах отправлялись они по требованию в Москву, в Сибирский приказ.

Сегодня эти бумажные свитки обрели ценность золота – это неоспо­римые документы истории, ростки бытописательства, краеведения и на­шей великой литературы. А поскольку летописи лежат в основе краеведче­ской и художественной литературы, то и не удивительно, что именно ир­кутянами написаны – Николаем Полевым первая сибирская повесть «Со­хатый», Иваном Калашниковым – первый сибирский роман «Дочь купца Жолобова». Благодаря летописям мы хорошо знаем историю нашего горо­да, имена многих жителей, кто создавал и приумножал славу нашего горо­да, его традиции и культуру.

Иркутск еще не имел печати и герба, а уже записано было, что есть в городе Иван Колокольник и что он отливает пушки и колокола, а Иван Кирпичник выделывает кирпичи, а Любим Выжигальщиков выжигает из березы смолу и древесный уголь, а Мишка Кузнецов калит на тех углях же­лезо и кует из него кресты на храмы, жабки и скобы для водяных мель­ниц, замки и решетки для ворот и калиток. А мельник Афоня Карпов пра­вит государевой мельницей, что стоит на малой речке Кае, и живет с де­тьми одной деревушкой в три домика, а семья его и деревушка зовутся Мельниковыми, и название то сохранилось в памяти города за микрорай­оном Ново-Мельниково.

Иркутск выделялся делами, обгоняющими историю. Когда он получил статус города, на Сергееву башню острога подняли первые в Сибири часы с колокольцами и звоном. Часы отбивали четверть, полчаса и каждый час во все время суток, и в непогоду и в ночной темени, и каждый горожанин слышал и знал, который идет час.

Тогда же возвели в Иркутске первое от Енисея до Аляски каменное строение, Спасскую церковь, и остается она старейшим каменным храмом Восточной Сибири, и хранит снаружи на своих стенах многоцветную рос­пись и иконы, чего нет на других сибирских храмах.

Такого количества церквей и монастырей, сколько возвели в Иркутске, в сибирских городах тоже нет. Священнослужителей требовалось много, и чтобы обучать их грамоте, в Иркутске в 1725 году при Вознесенском мо­настыре открыли первую духовную школу, где готовили также и миссио­неров со знанием монгольского и китайского языков для распространения в Азии православной веры и «в видах сношений торговых». А немногим позже учредили в Иркутске навигацкую школу, где готовили штурманов и землемеров, толмачей японского языка, и было похоже, что вознамерился Иркутск, самый младший из старых сибирских городов, во всем обойти старшие города и стать первым. И он стал таковым.

Уже красовались на берегах сибирских рек Тобольск и Омск, Енисейск и Красный Яр, Заярск и Илимск, Братск и Якутск, Верхоленск и Заши- верск, Селенгинск и Нерчинск, даже поднял свои башенки Нижнеудинск, а Иркутска все еще не было. И вот в 1661 году, появившись на ангарских берегах совсем малым острожком, тридцать на тридцать шагов, который и острожком-то называть можно было с натяжкою, Иркутск менее чем за сто лет становится центром гигантского наместничества, западная граница ко­торого проходила по Енисею, а восточная терялась в глубине Аляски.

Под началом этого скорого и неуемного града оказалась вотчина, пре­вышающая размерами Соединенные Штаты Америки, и ни один иркут­ский губернатор за время своего правления так и не объехал всех владе­ний. Потому и нужна была городу навигацкая школа, и люди «знающие грамоте», и штурманы, и землемеры, чтобы обозревать дальние побережья и острова, чтобы построить флот и защитить далекие рубежи, если потре­буется.

В Иркутске учреждают адмиралтейство, и Иркутск оказался един­ственным в мире морским форпостом, который отстоял за тысячи верст от морей, но под его началом строились корабли и порты и зародился Тихо­океанский флот. В Иркутске служили и жили адмиралы и морские офице­ры, здесь разрабатывались проекты создания всесибирского речного фло­та и сквозного водного пути через Сибирь. Такие планы вынашивал Алек­сей Михайлович Корнилов, иркутский губернатор, капитан 2-го ранга, отец знаменитого адмирала Корнилова, участника обороны Севастополя. О морских проектах и водных путях Сибири губернатор Корнилов напи­сал в 1827 году в книге «Замечания о Сибири», которой ныне в Иркутске имеется только два экземпляра.

Иркутск посещали и о нем писали многие ученые-путешественники и мореходы-исследователи, Иркутск чрезвычайно способствовал изучению Сибири и Дальнего Востока. Здесь учредили первое в Сибири и на Даль­нем Востоке научное учреждение – ВСОИРГО, а оно обзавелось музеем. На фронтоне музея, ныне областного краеведческого, выбито более двад­цати имен исследователей Сибири, и половина из них – мореходы.

В Сибири самую первую публичную библиотеку учредили в Иркутске. Это случилось раньше, чем такие библиотеки появились в Москве и Пе­тербурге.

Иркутские гимназисты первыми в России написали коллективную книгу «Прозаические сочинения учеников Иркутской гимназии», и она была издана в Петербурге в 1836 году еще при жизни Александра Сергее­вича Пушкина. Этим была заложена традиция написания в Иркутске дет­ских коллективных книг – потом их случилось аж семь.

Первые в Сибири среднее и высшее учебные заведения для девочек то­же раньше всех сибирских городов учредил Иркутск: это сиропитательный дом Елизаветы Медведниковой – 1838 год и девичий институт имени им­ператора Николая Первого – 1844 год. У нас первая и самая богатая кар­тинная галерея в Сибири, мы первыми открыли краеведческий и художе­ственный музеи. Самым высоким, объемным и богатым храмом Сибири был храм Казанской Иконы Божией Матери. Он входил в первую пятерку самых величественных храмов России и стоял на Тихвинской площади в Иркутске.

Понятно, что в духе таких традиций не мог не появиться и один из сильнейших отрядов российской словесности – Иркутская писательская организация, правопреемником которой является Иркутское региональное отделение Союза писателей России. В 2011 году Иркутской писательской организации исполняется 80 лет.

Сегодня простого пересказа истории литературной школы Иркутска по прежним книгам не получится – в них ценны, по большей части, лишь факты. Во-первых, наша литературоведческая наука создана в советское время, и мы не можем полностью ее принять и согласиться со всем, что было написано литературоведами. Тогда все произведения искусства и ли­тературы проходили жесткие фильтры цензуры, которая строго охраняла концепцию партийности. Одни имена искусственно замалчивались, а дру­гие незаслуженно восхвалялись.

Все работы по истории сибирской литературы, изданные до 1991 года, мы не можем воспринимать некритично. Авторы этих работ не всегда име­ли возможность высказать свое мнение. Кроме того, убеждения многих писателей, особенно участников Гражданской войны, строителей первых пятилеток и тех, кто прошел Великую Отечественную войну, совпадали с партийными догмами, и они работали с чистой совестью. Но жизнь в ко­торый раз показала, что реальность намного мудрее и прозорливее, чем ис­кусственно привнесенные концепции и установки.

Литература должна показывать жизнь такой, какая она есть, но немно­го на вырост, чтобы человеку хотелось переделывать эту жизнь, обустраи­вать ее. «Дело не в том, – утверждал немецкий философ Фейербах, – что­бы объяснить мир, а в том, чтобы изменить его».

Литература не должна утрачивать идеалов. На этом стояла вся наша ве­ликая русская классика. Показывать, как должно быть, можно на приме­рах прошлого и на примерах настоящего – в истории тьма высоких при­меров, и прошлое всегда убеждает, потому что это не вымысел. Достойные примеры надо находить и в текущей жизни. Но, к сожалению, мы прекрас­ные версификаторы и плохие ученики Истории, которую справедливо на­зывают «учителем жизни».

Людей, которые видят и понимают, как есть на самом деле, очень мно­го. Людей, которые знают, как должно быть, меньше. Это опытные, муд­рые люди, умеющие мыслить независимо от господствующих мнений и ус­ловий. Но их тоже немало. А вот людей, которые знают, что надо делать, чтобы было так, как должно быть, очень мало. Это гениальные и мужест­венные люди, какими и должны быть писатели, берущие на себя роль на­родных пастырей.

Когда в восьмидесятые годы надо было защищать Байкал, Валентин Григорьевич Распутин не ограничился публицистикой – он поднял иркут­ских писателей, дошел до правительства, организовал людей, и атаку на Байкал отбили. Если писатель не общественный деятель, если он не боец, ему не надо обольщаться своим талантом. Бездействующий талант есть пу­стоцвет, который не даст плода.

Сегодня новых концепций в литературе и литературоведении нет, а они нужны. Партийность и соцреализм себя не оправдали, и перед нами простор творческих исканий, которые должны соответствовать новому времени и вечным истинам.

Бытописатели и поэты

Летописная культура и сибирская литература в целом рождались одно­временно в разных областях Сибири, отраженно повторяя последователь­ность освоения территорий. Но нас интересует не вся Сибирь, а иркутский период, и разговор наш, пропустив почти весь XVIII век, мы поведем от начала XIX века. Именно в этот период появляются первые иркутские сло­весники, уже не летописцы, но и не писатели в полном смысле слова, а, ско­рее всего, бытописатели, начинающие культивировать художественное слово.

Но совсем ничего не сказать о культурно-литературной жизни Иркут­ска XVIII века тоже не совсем правильно.

Толчок к культуре бытописания дает сам Петр Великий. Он обращает все большее внимание на восточные окраины и лично пишет воеводам и стольникам указания – что, где, когда и как построить, куда пойти и что разведать, и страшно удивляет, а еще более пугает их прекрасным знани­ем местных особенностей, условий жизни. А разгадка здесь простая: в 1701 году Семен Ремезов по прямому поручению Петра создает первый сибир­ский атлас «Чертеж Земли Сибирской», для чего ото всех сибирских горо­дов и провинций он собирает подробные «скаски», описи и чертежи ост­рогов с указанием водоходных рек, водоразделов, волоков и сухопутных троп, и какими путями, сколько дней, как и куда можно пройти, проплыть и проехать, и все это помещает в атлас.

Петр, с его неуемной жаждой деловых познаний, во всем этом пре­красно разобрался. И когда илимские или иркутские правители получали из Сибирского приказа указания куда, по какой дороге идти, по какой плыть реке, до какого волока, что там сделать, куда перетащиться и плыть дальше, какие разведать рудные землицы и от каких мест взять каменья на пробу, то они мгновенно бросались все исполнять. Им казалось, что где- то рядом сидит невидимый соглядатай и все видит, слышит и доносит ца­рю. В те годы на прибайкальскую землю совершается наплыв ученых, ин­женеров и дипломатов. Савва Рагузинский, Михаил Зиновьев, Ибрагим Ганнибал, прадед Пушкина, историк Миллер – все они едут в Иркутск, собирают и увозят в Москву огромное количество летописных свитков.

Иркутск уже главный город Прибайкалья. В 1825 году в Киренске и Илимске формируются академические экспедиции Витуса Беринга. Поль­зуясь распоряжением императора, Беринг закупает огромное количество лошадей, холстов на паруса, веревок и канатов на корабельный такелаж, а также ему подвозят пушки и порох, складируют провиант. Беринг букваль­но оголяет Прибайкалье, скупая и вывозя все и нанимая на службу людей. Местные правители даже пытаются писать в Москву жалобы.

Через Иркутск в Китай проезжает Николай Спафарий и восторженно отзывается о нашем городе в своих дорожных записях. Художник Люрсе- ниус, отправленный академией с Миллером, десять лет странствует по Си­бири и делает зарисовки городов. Со всех рисунков делаются гравюры, Ир­кутск гравирует А. Г. Рудаков.

Иркутские купцы тоже широко ведут дела и, чтобы не запутаться в по­ставках, покупках, в должниках и сделках, ведут подробные записи – кто, когда, откуда и куда проехал, что продано и куплено, у кого случился по­жар, а кто погрел на этом руки, кто женился, кто разорился, кто что по­строил, кто умер, а кто отъехал в метрополию. Купцы Сибиряковы вели такие записи на протяжении почти двухсот лет, они легли в основу сиби­ряковских летописей, а те, в свою очередь, послужили серьезным подспо­рьем купцу Петру Пежемскому и Василию Кротову, авторам самой первой, объемной и подробной «Иркутской летописи», но это уже в середине XIX века.

Вот такие домашние хроники и летописи и стали предшественниками первых литературных произведений в Прибайкалье в жанре бытописатель­ства и исторического краеведения. Очерки вполне удовлетворяли любо­пытство немногочисленной читающей публики. В первых краеведческих публикациях явно просматривались две тенденции. Первая – осудить тем­ные стороны жизни, прегрешения и проступки иркутян известных и неиз­вестных, разоблачить злоупотребления местных и заезжих начальников. Вторая тенденция – рассказать о родном крае, показать его с лучших сто­рон. Но Иркутск оставался купеческим, мещанским, ему не хватало куль­туры, и если было о чем писать с чистым сердцем, так это о красоте и мо­щи первозданной природы. По своей сути, эта вторая тенденция продол­жала традиции первопроходцев, когда в период колонизации Сибири в пе­сенно-поэтической форме выражалась радость обретения новой страны, восторг свободы и возможность начать независимую, обеспеченную зем­ными богатствами жизнь.

Русская поэзия в Сибири и о Сибири появилась уже в царствование Екатерины Второй. Первые стихи о Байкале на русском языке написал чиновник из Петербурга М. Кривошеин, который служил в Иркутске. Он поэтически изложил известную сибирскую легенду об Ангаре и Байкале и опубликовал свое произведение в 1765 году в краеведческой книге «Енисейский округ и его жизнь», изданной в Санкт-Петербурге. Импера­трица, любительница и знаток изящной российской словесности, сама философ и драматург, возможно, и пробежала однажды глазами вирши Кривошеина.

Когда силой чудотворною

Огнь подземный разорвал

Меж горами степь просторную —

Хлынул волнами Байкал.

Вдруг утес – гора упорная

Преградила путь ему

И, как крепость непокорная,

Не пускала вдаль волну.

Но напряг он мощь бездонную —

С треском рухнула гора —

И по ней волной свободною

Эти стихи представляют интерес не только как самое первое поэтиче­ское сказание о Байкале, но оно очень ценно и с литературоведческой сто­роны. В распространенных трактовках легенды Байкал, узнав о поступке дочери, в гневе отламывает кусок скалы и бросает его вслед убегающей до­чери. В то же время Ангара – любимая и единственная дочь Байкала, по отношению к которой любящий отец так не поступит. И в поэтической интерпретации Кривошеина Байкал не удерживает дочь в ее порыве к Енисею, он ей не угрожает и не швыряет в нее камни. Наоборот, отец- Байкал «напрягая грудь свободную», раздвигает скалы и открывает дочери дорогу к счастью.

К первым стихам о Байкале относится и «Послание с Невы на Анга­ру», опубликованное в 1817 году. Написаны они тоже чиновником, слу­жившим в Иркутске. Стихи представлены в альманахе «Новейшие, любо­пытные и достоверные повествования о Восточной Сибири».

«Послание с Невы на Ангару» шло за подписью «Автор не известен», но стихи выдают человека не только талантливого, но и достаточно обра­зованного.

Ты был со мной на Култуке;

И видел ты вблизи и видел вдалеке,

Какие страшные вокруг Байкала горы!

Предметы все, чему дивились наши взоры:

Глубоки пропасти и горы на горах,

Горами подперты, не значат ли тот страх,

Ах! Был когда-то непременно,

Когда природа там, страдая постепенно,

Стонала, мучилась, терзала все, рвала,

Подземным пламенем себя самую жгла;

Какой ужасный день!

Ах, нет! Единый час,

И место, где с тобой гулял я над Байкалом,

Трясением земли соделалось провалом,

В который, с тьмою свет в одно соединясь,

Сиянье солнечно, небесный свод затмили,

И чин природы всей мгновенно изменили.

Текут в Байкал со всех сторон Земного круга,

С Востока, с Запада, от Севера и Юга —

Он поглощает всех.

Одна лишь Ангара,

Как Дафна юная, чиста, резва, быстра,

Бегуща по лесам от взоров Аполлона,

Не внемлюща его любовна вопля, стона.

Раздался страшный треск и грохот по горам,

Где простилался дол, леса где были, там

Низринулась земля и пропасти открылись;

Но пропасти сии отвсюду наводнились

С тех пор как данники – источники, ручьи,

Озера многие, великих рек струи —

Одна лишь Ангара, протекши весь Байкал,

На север уклонясь, меж двух огромных скал

Стремительно из недр Байкала вытекает.

Чистый, возвышенный, уже уходящий слог Державина и Ломоносова, преддверие пушкинского стихотворчества. Нигде больше Ангара не срав­нивается с юной Дафной, бегущей от «взоров Аполлона». Автор, несомненно, образованный, дает понять, что молодой российской науке было ведомо, что Байкал рожден в огне и в неземном грохоте, когда природа «жгла себя» и, содрогаясь, рождала горы и будущие моря.

Автор «Послания» – просвещенный иркутянин, но кто он? В Иркут­ске первыми с краеведческими публикациями выступали преподаватели иркутской гимназии Н. С. Щукин, Д. В. Ненашевский, чиновник канце­лярии И. Т. Калашников, землемер и архитектор А. И. Лосев, историк П. А. Словцов. «Изображение нашей с Китаем торговли», «Замечания о реке Ангаре», «Общий взгляд на Иркутскую губернию» – очерки с таки­ми названиями предлагались иркутянам. Самым ценным в публикациях наших первых краеведов являлось то, что они писали не понаслышке, ис­пользуя сведения из вторых рук, а рассказывали о том, что видели и зна­ли сами, как говорят, рисовали с натуры.

И. Т. Калашников писал о Тельминской суконной фабрике, где выде­лывалось сукно для армии, в том числе для шинелей ополченцев, ушедших из Иркутска на войну «с супостатом» в 1812 году. А. И. Лосев рассказывал иркутянам о целебных источниках Дарасуна, о землетрясениях и целебных травах. Краеведческой литературы появлялось все больше, и даже родилась мысль о едином издании «Собрания известий, служащих к истории и гео­графии Сибири». Проект этот не осуществили, но другой журнал, «Ореа­ды», учрежденный В. В. Дмитриевым, выходил почти десять лет. В нем по­мещались ценнейшие материалы, впоследствии он был переименован в «Азиатский вестник».

Благодаря многочисленным публикациям Г. И. Спасского, П. А. Слов- цова, Н. Семивского, И. Т. Калашникова на Сибирь все меньше смотрели как на страну холода и мрака, как на страну дикую и пустынную. Показа­телен в этом отношении сборник «Новейшие, любопытные и достоверные повествования о Восточной Сибири», где можно было прочесть, что Ир­кутск – богатейший город, что Байкал – лучшее в мире озеро, а река Ан­гара – величайшая в Сибири. А каких слов удостоились при этом иркутя­не: «Иркутские граждане учтивы, обходительны и гостеприимны. В домах своих живут очень опрятно. Иностранных языков старики и средних лет люди хотя и не знают, но зато старые и новые русские книги, также газе­ты и журналы, издаваемые в обеих столицах, выписывают, читают с любо­пытством. извлекая существенную пользу» (Н. Семивский).

Небольшое исследование поэзии того времени, сравнение стихов, ма­неры и техники написания позволяют легко установить, что автором «По­слания с Невы на Ангару» является именно Н. Семивский.

Первые десятилетия XIX века следует рассматривать как переходной период, когда созревали хотя и серьезные, но только предпосылки для раз­вития литературной жизни. Тогда в Иркутске еще не было полноценной литературной культуры, но уже существовали кружки любителей изящного слова, распространялись рукописные сборники, были модными домашние альбомы с автографами, поэтическими посвящениями и рисунками, где писали и рисовали для своего, узкого круга, для себя. Это было время, ког­да иркутские купцы меценатствовали, составляли большие библиотеки, покровительствовали местным талантам. Иркутский краевед и писатель Николай Щукин писал: «Здешние купцы имеют богатые библиотеки, вы­писывают все журналы, все вновь выходящие книги. Дочери и жены зани­маются чтением, игрой на фортепьяно. В этой дикой и холодной стране удивляются стихам Пушкина и Гомера.»

Ах, как трудно изживалось предубеждение о «дикой и холодной стра­не». Матвей Александров, опальный морской офицер, оставил нам замеча­тельные записки об Иркутске «Воздушный тарантас», где коснулся куль­турной жизни того времени. Он описал чудесный вечер в кругу избранных гостей иркутского адмирала, где познакомился с когортой интеллигентных иркутян, которые умели восхищаться прохладным дыханием ночи и лун­ным сиянием стремительной Ангары. Прозвучали там и сатирические строки, широко известные среди иркутян.

У нас пока в Сибири два предмета:

Мозольный труд и деловой расчет.

Всем нужен хлеб да звонкая монета,

Так любознательность кому на ум пойдет.

Купец сидит, как филин на прилавке,

Его жена чаек с кумою пьет,

Чиновный класс хлопочет о прибавке

И прочного гнезда себе не вьет.

А завтра за Уралом —

Кто нажился, тот едет генералом,

Кто не сумел, тот с посохом идет.

В Иркутске Александров близко подружился с семьей купца Дудоров- ского, в доме которого было много книг и гравюр, китайских ваз и картин русских художников. Александров рассказывает о прогулках с дочерьми Дудоровского на тихих берегах текущей в кустах Каи, луговины которой были сплошь покрыты цветами, а над водой мерцали крыльями стрекозы. Александров замечает, что Кая была любимым местом летнего и зимнего отдыха иркутских чиновников и обывателей.

В доме Дудоровского также собирался кружок, но уже не чиновников и офицеров, как у адмирала, а купцов, людей состоятельных, а оттого бо­лее свободных в мыслях и выражениях. Купцы благодаря широкому обще­нию и деловым поездкам хорошо знали местные условия, состояние мыслей сибиряков. В доме Дудоровского звучали слова о праве Сибири самой рас­поряжаться своими богатствами и даже об особом значении Сибири не только в русской, но и в мировой истории. Сибирь сравнивалась с Амери­кой, и сибирское купечество предопределяло свой путь как путь американ­ской буржуазии, который должен был вести к власти и богатству. Купцы даже предполагали издавать газету «Ангарский вестник», чтобы доносить до общественности идеи сепаратизма и областничества.

Не все купцы разделяли мысли об отделении Сибири от России. Ни­колай Полевой, первый в полном смысле писатель Сибири, хотя и сам яв­лялся выходцем из иркутской купеческой среды, видел путь России в сво­бодном капиталистическом развитии. Он призывал к всестороннему изу­чению Сибири, даже готов был создать некий ее культ, просвещая широ­кий круг сибирской интеллигенции. В своем журнале «Московский теле­граф» Полевой старался больше писать о Сибири и разрушать неверное представление о ней: «Сибирь, золотое дно для предков наших, и для нас может быть золотым дном, и для наблюдательного путешественника. Там историк, географ, поэт найдут для себя много.»

Любые книги, где представлялась Сибирь, ее города, народы и обычаи, заслуживали похвалы Полевого. Например, книга А. И. Мартоса «Письма из Восточной Сибири» представлялась ему достойной серьезного внима­ния. Алексей Мартос был сыном известного скульптора, автора памятни­ка Минину и Пожарскому в Москве. Будучи чиновником Енисейского гу­бернского правления, которое входило в юрисдикцию Иркутска, несколь­ко раз путешествовал по Восточной Сибири, хорошо ее знал. В своих «Письмах.» он много внимания уделил Иркутску, давая его разные опи­сания. Впервые, хотя и кратко, Мартос характеризует Нижнеудинск, Зиму, Тельму, пишет о Байкале, о почтовой дороге и чайном пути через Хамар- Дабан, о Кяхте.

К этой же категории краеведческих, в определенной мере просвети­тельских книг следует отнести книгу иркутского губернатора А. М. Корни­лова «Замечания о Сибири» и значительно более богатую по содержанию и суждениям книгу историка, публициста и педагога П. А. Словцова «Письма из Сибири».

И мы, конечно, не можем обойти молчанием имя талантливой женщи­ны, одной из первых сибирских женщин-писательниц, Екатерины Алексе­евны Авдеевой-Полевой. Незаурядная бытописательница прекрасно отра­зила в «Записках и замечаниях о Сибири», «Воспоминаниях об Иркутске», «Очерках Масленицы в Европейской России и Сибири» культуру, быт, обычаи и уклад жизни сибиряков, в основном иркутян. Ее младший брат, Николай Полевой, будущий публицист, друг-недруг и оппонент Пушкина, родился в Иркутске, в 1896 году.

Николай Полевой и первая сибирская повесть

В начале XIX века сибиряки все больше выписывают и получают книг и журналов, уровень их литературного вкуса быстро растет. Список новых авторов пополняется, и пальму первенства в нем удерживает прозаик, пуб­лицист и журналист иркутянин Николай Алексеевич Полевой, выделяясь на общем фоне как автор первой сибирской повести «Сохатый», опубли­кованной в 1830 году. Правда, Полевой написал повесть уже за пределами Сибири, проживая в столице, но охарактеризовал ее как «Сибирское пре­дание».

В повести «Сохатый» Николай Полевой рассказывает о чиновничьем произволе, о бесчинствах иркутского коменданта, представителя дворян­ства еще екатерининских времен, когда все решали фавориты и ставлен­ники двора. Ограниченные и самодовольные, лелеющие свои предрассуд­ки и отжившие понятия о сословной чести, они возводили препоны на пу­ти любого стремления к справедливости и законности, которая ограничи­вала бы тиранию и произвол.

Это было очень актуально для того времени. За несколько лет до на­писания повести иркутский губернатор, прогрессивный законодатель Ми­хаил Сперанский, специально направленный царем в Сибирь, пытался, проводя законодательные реформы, ограничить на окраинах империи все­властие и злоупотребления чиновников. Сперанский привлек к суду 680 чиновников и взыскал с них около трех миллионов расхищенных рублей.

Но искоренить пороки оказалось невозможным никакими реформами, и эта несправедливость болезненно задевала души и достоинство сибиря­ков. Двое последователей, можно сказать, двое учеников Николая Полево­го, иркутяне И. Т. Калашников и Н. С. Щукин, практически сразу, сле­дом, написали схожие, почти документальные произведения.

Иван Тимофеевич Калашников написал первый сибирский роман «Дочь купца Жолобова», который имел подзаголовок «Роман, извлеченный из иркутских преданий» и был издан в Санкт-Петербурге в 1832 году. Ни­колай Семенович Щукин стал автором повести «Ангарские пороги» с под­заголовком «Сибирская быль», изданной в Санкт-Петербурге в 1835 году.

Иван Калашников и первый сибирский роман

Автор первого сибирского, можно даже сказать краеведческого, рома­на И. Т. Калашников родился в Иркутске, где и прожил более двадцати пяти лет. Следует отметить, что роман в Сибири того времени, да и в ли­тературе тоже – явление нечастое. Это был еще сложный жанр для рос­сийской литературы, тем паче для авторов, выросших на периферии. А по­тому труд Калашникова заслуживает особого внимания.

И. Т. Калашников – один из самых даровитых сибирских писателей той поры. Основной сюжет, главную линию романа, прототипы героев он, как и Полевой, взял из сибирской действительности.

В анналах сибирской истории значится человек со знаменитой аристо­кратической фамилией Нарышкин – это крестник Екатерины Второй, по­ставленный начальником Нерчинских заводов. Высокое покровительство, полная безнаказанность, дармовые казенные суммы, которыми Нарышкин свободно распоряжался, привели к тому, что разгулявшийся чиновник по­терял всякое представление о реальности. Он требовал сопровождать его пьяные походы пушечной пальбою и колокольным звоном, отбирал у встречных купцов товары, конфисковывал в кабаках вино и в кураже раз­давал народу, а еще любил, проезжая в карете, бросать в народ деньги. Од­ним словом, гулял широко, но был арестован и отправлен в столицу. Ни­какого наказания Нарышкин не получил, а императрица назвала его ша­луном. Эта пародия на законное правление легла первой сюжетной лини­ей в роман Калашникова. Но был и второй исторический сюжет, уже не смешной, а трагический.

В 1758 году в Иркутск прибыл коллежский асессор П. Н. Крылов для производства следствия по питейному откупу. Продажа вина всегда была чрезвычайно доходным делом, и за винные откупы война шла не на жизнь, а на смерть в полном смысле слова. Иркутские купцы не хотели отдавать откупы столичным вельможам и всячески этому сопротивлялись. Неспеш­но, «из-под руки», выведав, кто, где и как повинен в утайке денег от каз­ны, взятках и неподчинении властям, Крылов принялся вести следствие, ничем и никем не стесняясь. Купцов тащили в застенок, избивали палка­ми и плетьми, жгли огнем, выпытывая, где хранятся спрятанные деньги и золото. У иркутского миллионера Ивана Бичевина с особым пристрастием дознавались, в каких подвалах он «бочонки с золотом приковал цепями к стене». Купец не вынес жестоких истязаний и умер.

Не церемонился Крылов и с местной администрацией: разогнал маги­страт, а вице-губернатора Вульфа отрешил от должности и арестовал. Все­го Крылов выбил из иркутских купцов более ста пятидесяти тысяч рублей, но Сибиряков указывает сумму в два раза большую – триста тысяч руб­лей. Крылов гулял, пил, принуждал семейных женщин к сожительству, а на окраине выставил заставу, которая не выпускала из города никого, обы­скивая и отбирая все письма и бумаги. Но одному из гонцов удалось про­везти жалобу в подкладке шапки и доставить ее Елизавете Петровне, и в ноябре 1761 года, через три года после прибытия, Крылова арестовали. Су­дили его уже при Екатерине Второй, и приговор был суровым: «.Вместо заслуженной им смертной казни высечь в Иркутске кнутом и сослать на каторгу в работы вечно, а имение его, описав, продать с аукциона».

Эти два дела, нарышкинское и крыловское, и легли в основу романа

Калашникова. Следуя традициям Полевого, Калашников показывает Си­бирь как страну, где есть сильные и смелые люди, которым знакомы вы­сокие чувства и устремления. Калашников сочувствуют «славному сибир­скому купечеству» и в нем видит проявления русского сибирского харак­тера. Калашников вводит в роман факты и сведения о старой Сибири. Он излагает историю Нерчинских заводов, рассказывает о присвоении и осво­ении Амура, вспоминает о походах Ерофея Хабарова и даже о плавании Дежнева в северных водах, который «прежде Беринга открыл пролив меж­ду Азиею и Америкой». Судьбу главного героя романа, купца Жолобова, Калашников списал с трагической судьбы Бичевина. В романе Жолобов умирает на дыбе, не выдержав издевательств Крылова, которого Калашни­ков выводит под собственным именем.

Позже И. Т. Калашников признавался, что из подражания английско­му писателю Вальтеру Скотту, которого он почитал как родоначальника классического романа, соединил в своем произведении события разных времен. Калашников утверждал, что писатель имеет право отступления от исторической правды, если этого требует художественная правда.

«История говорит холодно, сухо, мертво; заслоняет лица и события своей тенью; рассказывает о минувшем, а не воскрешает их, не проливает жизни в их истлевшие кости и не выводит на сцену пред наши глаза». И тогда, продолжает Калашников, «.на помощь душе приходит божествен­ная всемогущая поэзия. Она одна только способна произвести чудо: заста­вить время переменить свой обычный путь; вызвать из вечности века и пролить огонь жизни в сердца, давно переставшие биться. Сие, то высо­кое и очаровательное наслаждение, доставляет нам драма, повесть, ро­ман.» Слова, под которыми могут подписаться и наши современники.

Как писатель периода господства романтизма Калашников верил, да и жаждал того, чтобы зло всегда было наказано, а моральные принципы до­бродетели торжествовали.

Современники И. Т. Калашникова называли его сибирским Вальтером Скоттом, но Калашников и не скрывал, что во многом подражал выдаю­щемуся мастеру исторического романа. Но при этом утверждал, что мыс­ли, картины природы, события – это все принадлежит ему как автору и его «владение неприкосновенно». «Я первый написал сибирский роман, – писал Калашников. – Кому я мог подражать, кроме формы?»

Схемы любовно-авантюрных романов являлись традиционными, а в центре всегда находилась молодая влюбленная пара, которой суждено пройти через множество испытаний, прежде чем соединиться навсегда. Та­кая же фабула была характерна для романтических повестей, которых пи­салось множество.

Повести Николая Щукина

Николай Семенович Щукин родился в Иркутске, учился в иркутской гимназии, впоследствии стал педагогом, известным краеведом и одним из авторов первых иркутских повестей. Он посвятил отдельные свои исследо­вания отношению иркутян к литературе, созданию личных библиотек, на­коплению книжных богатств города, прекрасно знал историю края, и, чи­тая его работы, трудно отделить писателя от краеведа. Главными его про­изведениями являются повести «Посельщик», написанная в 1834 году, и «Ангарские пороги», появившаяся на свет год спустя.

В «Посельщике» Щукин повествует о дворянине, бывшем офицере и храбром человеке, сосланном на поселение в Сибирь. Здесь он сталкива­ется с шайкой беглых каторжников, которые творят разбой и грабежи сре­ди местных крестьян. Не желая мириться с притеснениями, герой повести организует сопротивление насилию. Крестьяне и их новый предводитель побеждают разбойников, а читатели извлекают из повествования мораль­ные и нравственные уроки.

Другая повесть Щукина, «Ангарские пороги», или «Сибирская быль», также передает нам вполне достоверные события. Жестокий комиссар Тункинской крепости преследует ссыльного Александра, которому благо­волит девушка Надежда. Комиссар идет на различные подлости, чтобы уничтожить поселенца, а мать девушки упрятать в острог, дабы никто не помешал ему завладеть Надеждой. На этот типично романтический сюжет автор накручивает множество драматических событий, описывает красоты природы, экзотику сибирского быта. Повесть заканчивается тем, что мо­лодые люди решаются бежать из Сибири. В ходе преследования погибает комиссар, а главные герои оказываются в водной пучине. В эпилоге пове­сти некий сибирский купец рассказывает жене, что на ярмарке в Петер­бурге встретил он некоего майора, точь-в-точь похожего на бежавшего Александра.

Повести Николая Щукина отражают определенный этап развития ху­дожественного творчества иркутян. Они стали событием для своего време­ни и сыграли заметную роль в становлении сибирской литературы.

Дмитрий Давыдов – автор народной сибирской песни

Дмитрий Павлович Давыдов, двоюродный племянник известного по- эта-партизана времен войны с Наполеоном Дениса Давыдова, родился в Ачинске в семье чиновника. Получив домашнее образование, чувствуя в себе призвание и желая служить на поприще просвещения юношества, Да­выдов девятнадцатилетним молодым человеком приезжает в Иркутск и держит экзамен в иркутской гимназии на звание учителя. Затем он служит в разных уездных школах и училищах, а в 1860 году, выходя в отставку, ре­шает поселиться в Иркутске и занимает комнаты в полуподвальном этаже двухэтажного особнячка по улице Баснинской, недалеко от Ангары.

Не обремененный службой, Давыдов решает посвятить себя творчест­ву, имея к тому времени уже несколько публикаций в петербургской газе­те «Золотое руно», в том числе «Думы о покорении Сибири», «Думы бег­леца на Байкале», «Сибирский поэт» и другие. Вслед за этим Давыдов пуб­ликует поэму «Волшебная скамеечка», небольшую книжку «Поэтические картинки». Именно его стихи, несколько измененные, стали к тому време­ни известной народной песней «Славное море – священный Байкал», ко­торую знают и поют по сей день.

Славное море, священный Байкал!

Парусом служит армяк дыроватый.

Эй, Баргузин, пошевеливай вал —

Слышатся грома раскаты.

Песня стала настолько распространенной и так полюбилась народу, что проезжающий через Сибирь этнограф и писатель академик С. Макси­мов пытался установить автора, но не смог. В том, что у песни есть автор, Максимов не сомневался – песня обладала достоинствами, «отличающи­ми опытного стихотворца».

Прельщаясь широкой популярностью песни, находились люди, кото­рые пытались выставлять себя ее авторами. Песню включили в сборник «В мире отверженных», который вышел в 1899 году, но автора песни так и не могли указать. Даже Н. Ядринцев, прекрасно знавший Сибирь, посвятив­ший специальное исследование фольклору бродяг, считал «Славное море» народным произведением, отмечая при этом, что переправа через Байкал «.дала пищу многочисленным дышащим правдою и неподдельной поэзи­ей песням бродяг». Он также отмечал, что «даже в старинное время неко­торые бродяжеские песни отличались безукоризненной отделкой внешней формы и верностью стиха», и дословно приводил при этом песню «Слав­ное море – священный Байкал».

Сам Давыдов в предисловии к публикации стихов в газете «Золотое ру­но» пишет: «Беглецы с необыкновенной смелостью преодолевают естест­венные препятствия в дороге. Они идут через хребты гор, через болота, пе­реплывают огромные реки на каком-нибудь обломке дерева, и были при­меры, что они рисковали переплыть Байкал в бочке, которые иногда на­ходят на берегу моря и в которых рыболовы солят омулей».

Давыдов хорошо чувствовал и описывал сибирскую природу, в его за­рисовках мы слышим не восторженного романтика, а художника, рисую­щего с натуры.