Текст книги "Доспехи бога"

Чем более всего неудобны эти туземные пончо, так это совершенно дурацкими разрезами. Они расходятся ниже груди, как раз там, куда в непогоду охотнее всего попадает сырость, а мне это сейчас совершенно не нужно: Олла чихает и кашляет, а у меня после практически непрерывного трехдневного ливня опять проснулась ноющая боль в пояснице, и, как ни закутывайся в плащ, легче не становится.

– Извиняйте, ваша милость, до перекрестка довезу, а уж дальше как сами знаете, – в очередной раз предупредил возчик, откинув переднее оконце кареты.

– Ладно, ладно, – привычно откликнулся я. – Только вот девочку жалко.

Что и говорить, не вовремя пал бедняга Буллу, и не понять отчего – просто взял да и рухнул мордой в пыль. Идти пешком с сумой за плечами и Оллой на руках оказалось пыткой, и, хотя в кошельке звенит, ни конягу, ни мула, ни даже самого завалящего ослика не удалось добыть ни за какие деньги. Ведь конь и ослик – это возможность в случае чего умчаться самому, увезти семью, а если повезет, то и скарб. Хотя «Айвенго» со своей ордой еще далеко, власти здесь, на дальних подступах к Новой Столице, уже практически нет: ватажки крестьян что ни ночь вовсю шалят на тракте, а разъезды дорожной стражи не рискуют забредать далеко от городских стен. Ну, положим, кроме моего нарядного камзола, взять с нас нечего, но камзол надежно спрятан на дне сумы, да и ящерка при мне; она уже выручила нас третьего дня, но и она, оберегая от недобрых людей, не убережет от ветра и хлесткого ливня. Хорошо еще, вчера под вечер подвернулся попутный возчик; в видавшем виды, заваленном тряпьем рыдване удалось хоть сколько-то отогреться и отдохнуть.

– Да вы не подумайте, сеньор, в иное бы время я с удовольствием… – сказал возчик, словно оправдываясь, и с грохотом захлопнул оконце.

Лошади тронулись. Карету раскачивало, под колесами хлюпала грязь. Мокрый воздух тянул в щели, я все плотнее кутался в плащ, вслушиваясь в свист ветра и хлестание дождинок по кожаному верху.

Потом – истошный, долго не замолкающий крик.

Слышу, как скачут мимо всадники, потом возвращаются, останавливают карету, распахивают дверцу, и пронзительный, не по-летнему холодный воздух ударяет в лицо.

– Кто? – рявкает всадник.

Из-под копыт переступающих лошадей брызгает грязь, и один из комочков достигает моей щеки.

– Путешественник, – спокойно отвечаю я.

Озадаченное молчание, бряцание оружия, сопение лошадей.

– Сорок демонов! Какой еще путешественник?

Подпустив в голос металла, отвечаю вопросом на вопрос:

– С кем имею честь?

В карету просовывается кончик копья и начинает шарить по тюкам, задевая порванную обивку. Хватаю наконечник и с силой толкаю копье обратно.

– А, проклятье! Вытаскивай его, Зуммо!

– Если кто сунется, стреляю в упор, – предупреждаю я, направляя в дверь арбалет.

Они гортанно переговариваются между собой, и я знаю, что таким обращением уже внушил к себе уважение. Мелкая птица не посмеет совать арбалет в лицо кнехтам.

– Дорожная стража, – говорит наконец один из них. – Куда направляетесь?

– В Новую Столицу.

– Ложь! В столицу тут не по дороге!

Они правы. Я повышаю голос.

– Я сам знаю, какой путь для меня короче.

– Ишь какой! Эй, ты! – теперь они обращаются к возчику. – Кого везешь?

– Господина, – отвечает испуганный возчик. – С девочкой.

– Где ты его подобрал?

– Вчера, невдалеке от Мыыльмаайю. Только я не подбирал. Открыл дверцу, девчонку засунул и сам забрался.

Он говорит чистую правду, умалчивая, однако, о двух полновесных сребрениках, примиривших его душу со свершившимся фактом.

– А почему ты решил, что он господин?

– Да кто ж станет сам лезть в карету?

Старший кнехт хмыкает, топорщит усищи, ища повода для придирки; повода нет – на карете герб, возчик самый что ни на есть безобидный – и это сердит вояку.

– Какого демона ездишь здесь? Указа, что ли, не знаешь?

– Хозяин меня посылал в имение.

– Да это уж так, его дело.

– Смотри мне! А кого везешь?

– Да говорю ж, какого-то господина с девчонкой.

– А кто тебе позволил? Разве ты принадлежишь к гильдии возчиков? Хочешь небось деньги от хозяина утаить?

– Вечным клянусь, господин сержант, он сам сел в карету! Разве бывает так, чтобы господа спрашивали?

– Сержант, – сказал я, – мятежники ограбили нас под Мыыльмаалью. Отняли коня и повозку.

– Мятежники? – На лице сержанта сомнение. – И вы остались живы?

– Их было мало. Они удовлетворились поживой.

– Где же был ваш арбалет? – Теперь под усами ухмылка.

– Арбалет всегда при мне. И не советую вам его беспокоить.

– А почем мне знать, может, вы лазутчик бунтовщика?

– Вы сможете проверить это завтра, когда я высплюсь в усадьбе…

– Какая, к демону, усадьба! Здесь все пусто на десять пао окрест!

– В усадьбе Арбиха дан-Лалла…

– Сеньор дан-Лалла не примет первого встречного! – торжественно заявил сержант.

Я пожал плечами.

– Поезжайте следом, и вы сами увидите, примут ли меня в его усадьбе.

Возчик раскрыл рот и одарил меня возмущенным взглядом; в ответ я вновь пожал плечами: прости, мол, сам знаю, не по пути тебе, да что тут поделаешь…

Карета тронулась, всадники, поругиваясь, поехали сзади.

…Дорога затянулась почти на два часа, и вечер плавно перетек в ночь. Стараясь не шуметь, я сбросил драную дорожную куртку, достал из наплечного короба нарядный камзол и переоделся.

Подъехали уже в полной темноте, но, как ни странно, несмотря на кромешную тьму, ворота были распахнуты настежь.

Вокруг экипажа собирается дворня, подбегают несколько крупных, но не лающих собак. Спрыгиваю с подножки, разминаю ноги на скрипучем гравии.

Выносить Оллу пока что не спешу; успеется.

Распахиваются двери, в ярко освещенном проеме – высокий силуэт; сержант торопливо срывает берет, кланяется. Кланяюсь и я.

– Путешественник приветствует благородного рыцаря.

– И рыцарь приветствует путешественника, – старик наклонил голову в ответ.

В свете факелов лица не разобрать, хорошо различимы лишь просторное одеяние, пышная седая грива и посох-костыль в левой руке.

Когда я откинул полу плаща, сержант чуть ли не крякает: расшитый бисером камзол с рядами блестящих пуговиц произвел на него колоссальное впечатление.

– Почтенный рыцарь, обстоятельства привели меня к вашему порогу. Дочь моя тяжко больна, и это вынудило меня, презрев все опасности, тронуться в путь. Я позволил себе сказать сержанту, что сеньор дан-Лалла примет путешественника.

– Гостеприимство – закон этого дома, – строго сказал старик. – Кто сомневался?

Сержант сконфуженно кашлянул. Я поклонился еще раз со всей возможной учтивостью.

– Преосвященный Шеломбо из Калумы шлет вам привет, почтенный рыцарь.

– От души благодарю. В добром ли он здравии?

– Увы, не знаю. Я видел его больше недели назад, а сейчас в Калуме бунтовщики…

– И он, конечно же, не покинул храм, – сокрушенно покачал головой старец, и серебряная грива встала над головою нимбом. – В этом весь Шеломбо, храни его Вечный. Однако прошу вас в мой скромный дом, почтенный путешественник. Где ваша дочь? И что нужно здесь страже?

– Проводили господина, – объяснил сержант, – почитая, так сказать, своим долгом; так как Магистрат не выдает фуража для дальних разъездов, мы защищаем господ от всякого сброда доброхотно.

– Благодарю вас, сержант, – сказал я, – позвольте предложить вам небольшое пожертвование в пользу фуражного ведомства.

– Весьма и весьма… – смущенно пробормотал усач, принимая от меня сребреник и несколько треугольных медяков.

И сгинул вместе с подчиненными.

Зато дворня засуетилась вовсю. Факелы сменились зеркальными фонарями; стало очень светло. Из рыдвана бережно извлекли Оллу. Сбросив капюшон, хозяин нагнулся, всмотрелся и приказал:

Балахон распахнулся, и я увидел: он отнюдь не костляв, как показалось в первый момент; напротив – плотен, широкоплеч, грузен. Обветренное загорелое лицо лучится морщинами, которые, однако, не старят его, а делают светлее, улыбчивее. Бесцветные глаза щурятся под густыми седыми бровями; он сутулится, но все равно кажется крепким, как налитой гриб-боровик. Разве что кисти рук, обтянутые сухой кожей цвета старого пергамента, усеянные старческими темными пятнами, неопровержимо свидетельствовали: Арбих дан-Лалла давно – ох как давно! – немолод.

Странно – лицо его показалось очень знакомым; руку бы дал на отсечение, что мне уже доводилось видеть этого человека… то есть, конечно же, не его, а кого-то, очень на него похожего.

Припомнить не удалось – усталость навалилась на плечи свинцовым плащом.

Сквозь слипающиеся веки я увидел: крепкие ребята в ливреях уносят Оллу вверх по узкой лесенке, старик поспешает за ними.

А меня… меня уже вели куда-то, раздевали, погружали в горячую, пахнущую хвоей ванну, растирали шершавой мочалкой, поливали ледяной водой, и снова окунали в кипяток, и опять растирали – на сей раз досуха; на меня натягивали чистое исподнее, меня поили чем-то зеленым и терпким, – все это слаженно, ловко, умело, без лишней спешки, с негромкими, добродушными прибаутками.

И мне было хорошо.

А потом я – чистый, сухой, разомлевший – оказался в каминном зале.

Уютно потрескивали уголья, ласковым теплом тянуло от очага, на столе дымилось жаркое; отлично прожаренное мясо таяло во рту, каша была нежна, рассыпчата, и очень хотелось спать, и нельзя было засыпать, не узнав, как там Олла, что с ней…

…но, похоже, я все же задремал.

Потому что, открыв глаза, увидел хозяина.

Он переоделся. Вместо давешнего балахона – изрядно поистертая, явно любимая бархатная куртка, застегнутая на крупные медные пуговицы, мягкий отложной воротник чуть распахнулся, обнажая дряблую шею с крупным кадыком. На лице – кого же все-таки старик мне напоминает? – успокаивающая улыбка.

– Спит, – сказал он, зябко потирая руки. – Скажу откровенно, случай не из самых легких. Но в моей практике встречались и посложнее. – Он налил в рюмку той самой – зеленой, резко пахнущей настойки и выпил. – Думаю, все будет в порядке. А вы что ж тут, молодой человек? Комната ждет вас…

Умолк, ожидая ответа.

– На меня не смотрите; я если к рассвету засну – уже хорошо. Бессонница. Возраст, знаете ли…

– Какие ваши годы, сеньор дан-Лалла, – совершенно искренне сказал я.

– А вот скажите-ка, дорогой Ирруах, какие, по-вашему, мои годы? – И склонил голову в ожидании.

Вопрос был задан с явным подвохом. А мы вот возьмем – и не попадемся. Не так уж трудно посчитать: если средний возраст здесь лет тридцать пять—сорок, а кому свезло разменять седьмой десяток, по местным меркам глубокий старик, то…

– Ну… лет шестьдесят пять? – протянул я.

– А вот и не угадали! – Он довольно захмыкал и протянул мне рюмочку. – Давайте вместе, за знакомство. И тогда скажу!

Мы подняли рюмки и одновременно выпили.

– А теперь – закусите… закусите! Эту настоечку без закуски вредно. Закусите же!

Арбих с видимым удовольствием зажевал настойку ветчинкой.

– Так вот, – прожевав, сказал он с гордостью. – Мне, дорогой мой Ирруах, уже семьдесят восемь! Так-то!

И опять довольно захихикал, видя на моем лице изумление.

– Не верите? Спросите завтра Вийми, мою экономку. А ей, – он склонился к моему уху, – на четверть века меньше! Вот как! Но это – тсс! Под большим секретом. – И он, выпучив бесцветные глаза, прижал указательный палец к оттопыренным губам. – Ну так что, идете спать? Нет? Тогда, может быть, повечерничаете со стариком?

– С великим удовольствием, сеньор дан-Лалла! Почту за честь!

Я привстал и церемонно наклонил голову.

– А раз так, молодой человек, проследуем в библиотеку!

Идти оказалось далековато – коридор, лесенка, опять коридор, опять лесенка, уже не обычная, а винтовая: святая святых хозяин, как выяснилось, оборудовал в мансарде, подальше от шума и беготни.

– Прошу! – Распахнув дверь, хозяин галантно пропускает меня вперед.

Прямо напротив двери – пузатая медная печка с рдеющими за витой решеткой углями, немалое удобство по нынешней непогоде…

– Суставы, – со вздохом поясняет Арбих. – Дом старый, а это все ж таки чердак. Топим все лето, чтобы прогрелись стены, не то зимой сюда и не зайти.

…Вдоль стен – тяжелые шкафы, плотно набитые книгами, самыми настоящими, похожими на старинные земные; их очень много, такое количество книг приличествует, скорее, магистру Борсонны или имперскому теологу, но отнюдь не провинциальному сеньору. Под шкафами – глубокие кресла, прикрытые серыми холстяными чехлами. На одном из них – что-то треснувшее, многострунное с алым бантом на грифе. На полу – дорогой, но потускневший от времени ковер. Небольшой круглый столик заботливо, со вкусом накрыт с расчетом на долгую ночную беседу: крохотные, потрясающе пахнущие тарталетки с сыром, с ветчиной, какие-то соленья в маленьких кюветках, графинчики с разноцветными настойками и наливками.

В общем, ничего из ряда вон выходящего.

Даже обилие книг удивляет не слишком; среди имперской знати модно собирать библиотеки, особенно в кожаных, богато вызолоченных переплетах; за настоящий раритет могут не пожалеть и стоимости боевого коня, хотя в саму книгу счастливый обладатель скорее всего так никогда и не заглянет.

Зато картины на стенах…

Снежные пейзажи, лоси у заметенного снегом стога, печальная елочка в снежной шапке на заснеженной поляне, три сосны, глядящие со снежного обрыва в стылую зимнюю тьму.

Были, правда, и здешние виды: искривленные кадангийские чикарры, уродцами-карликами цепляющиеся за каменистые горные склоны, вызывающе нарядные домики в черных тон-далайских горах, желто-розовые развалины дворцов Поречья, залитые ослепительным солнцем, на серых скалах, нависших над неоглядным речным разливом, режущим глаза аляповатой синью.

И вдруг – типичный ррахвийский горный пейзаж, крутые склоны, сложенные из растрескавшихся буро-зеленых глыб, сосновое мелколесье, а на поляне… маленькие, совсем земные бурые мишки, затеявшие веселую возню под присмотром матери.

И опять: витязь потрясает копьем перед гигантской седобородой головой, тяжко приоткрывающей мутные, полные страдания очи… два всадника, в яростной сшибке пронзающие друг друга… и крохотная, наполовину занесенная снегом церквушка, увенчанная серебристым в сиянии луны осьмиконечным крестом…

– Вы – из Института? За мной? – услышал я.

И ответил мгновенно, раньше, чем подумал:

Оказывается, я уже не стою на пороге, а сижу в кресле, хозяин же, устроившись напротив, разглядывает меня в упор – устало и понимающе.

А потом до меня доходит: мы говорим по-русски.

Узнай об этом Маэстро – вобьет мне в задницу бильярдный кий по самое окончание, причем абсолютно по делу.

– Да вы успокойтесь, – щурится Арбих. – Мы тут одни.

…Теперь я знаю, где видел его раньше.

В Галерее Героев, восьмое полотно справа.

Вот только нет на том портрете ни блеклой мути в бесцветных старческих глазах, ни седин, ни морщин, а есть золотой обруч с крупным рубином на буйных кудрях, есть плащ алого атласа, наборные рукояти мечей над крутыми плечами, и за правым ухом – белое перо, символ любви страстной…

Притворяюсь идиотом – надо сказать, без особого труда.

Впрочем, Арбиху дан-Лалла, похоже, нет дела до моих реакций. Ему очень нужно выговориться, и он говорит, мало интересуясь, слушаю ли я.

– Один, абсолютно один, – доходит до меня наконец. – Ни денег, ни оружия, ни языка. Но мне повезло…

…Ему и впрямь повезло. Фантастически, как в сказке. На лесной тропе он, бродяга без роду и племени, встретил пожилого рыцаря – ограбленного, истекающего кровью, совершенно нетранспортабельного, доволок беднягу до сторожки и возился с ним, пока не поставил на ноги. А тот, оклемавшись, выразил желание усыновить спасителя…

– Бербих дан-Лалла был чудак, пожалуй, даже слегка ненормальный после смерти сыновей, но сердце у него было золотое. Он искал приключений и, скажу вам, на свою голову умел находить их везде и всюду. Земля ему пухом!

Он поднял крохотную рюмку и выпил.

С поясного портрета, висящего на почетной, западной стене, на меня вприщур глядел худощавый козлобородый рыцарь в мятом нагруднике и плоском шлеме, смахивающем на супницу. Лукаво этак глядел, с неким вызовом: ну искал, мол, приключений, и что с того?

– А племянники хлопотали в имперском суде насчет опеки, – Арбих брезгливо поморщился, – но без толку. Короче говоря, через пять лет я совершенно законно вступил в наследство, а там и невесту присмотрел, бесприданницу, – голос его чуть заметно дрогнул. – Светлая ей память, моей Кире Фирруровне; сорок два года прожили, как один день, душа в душу…

Он помолчал, не стесняясь, смахнул со щеки слезу.

– Честно говоря, я надеялся, что все это ненадолго. Ведь меня считали надеждой и гордостью Института. – Вспомнив что-то, он улыбнулся почти весело. – Меня и Рудьку. Кстати, вам ничего не говорит фамилия Сикорски?

Я позволил себе пожать плечами. Кем бы я ни был, фамилия Сикорски мне ровным счетом ничего не говорила.

– Странно. Ему прочили большое будущее по административной части, – теперь пожал плечами он, надо признать, весьма изысканно. – Да, я очень надеялся, особенно в первые годы. И очень боялся, что меня не найдут; материк-то хоть и один, зато какой огромный! Я истратил кучу денег на информацию о всяческих странностях, однажды даже сорвался и рванул в чертову глушь, в Арканар, – он хохотнул. – В самое что ни на есть захолустье, крошечный маркизат на крайнем юге, почему-то считающий себя королевством. Там никогда ничего не происходило и не происходит, просто потому, что в такой глуши ничего и не может происходить. А я помчался туда, представляете? И, разумеется, совершенно напрасно. Обычная местечковая заварушка. Реки крови, море интриг, океан слухов – и все. Вот тогда я понял, что действовать надо совсем иначе. Так сказать, от противного. Ну да вы, наверное, в курсе…

– В курсе, – подтвердил я, ничем не рискуя.

В конце концов, о делах Арбиха дан-Лалла судачат по всей Империи, и если о нем еще не слагают экк, то лишь потому, что в экках полагается повествовать о делах давних, подернутых дымкой столетий. Иначе и быть не может: в мире, не знающем благотворительности, открывать сиротские приюты и дома призрения, учреждать школы для бедных и стипендии для одаренных, содержать бесплатные, прекрасно оборудованные больницы… да, такое и впрямь не могло не потрясти воображения аборигенов. Поначалу, правда, они искренне полагали, что сеньор дан-Лалла волею Вечного спятил, но с течением времени пришли к выводу, что безумец давно разорился бы в пух и прах, а тратить такие деньжищи на чужих детей, да еще – из простонародья, способен только святой…

– Сперва трудно было, с натуральным-то хозяйством. Но мы это проходили еще на первом курсе. Отменил я барщину, ввел оброк, позже и вольную людям выписал, понятно, без земли; живая копейка появилась – и пошло понемногу. Соседи, правда, косились на мои нововведения, но воевать все же не полезли, послали жалобу в имперский суд… – Вновь сочный смешок. – Не обломилось им ничего; я тогда уже в чести был, да и на примете у старого Императора…

Он дернул головой, указывая на золотую цепь с усыпанной каменьями семилучевой звездой, висящую на стене меж двух обнаженных мечей.

– Это у вас «За верность»?

– Э… нет! – засмеялся он моему невежеству. – Берите выше, «Третий Светлый» с бриллиантами. Дарован мне на поле боя самим престолонаследником, отцом нынешнего нашего государя, за храбрость в подавлении мурисского мятежа. Так что, любезный Ирруах, затея моя получила одобрение на высшем уровне. А поскольку я, как усердный прихожанин, не скуплюсь на жертвы Вечному, церковь тоже не возражала против моей, так сказать, благотворительности…

– Не сомневаюсь, – кивнул я.

Благотворительность! Идеальный, безукоризненный маячок для спасателей, тем паче – институтских; они, повернутые на социальной проблематике, ни в коем случае не упустили бы из виду такое чудо, как туземец-филантроп. А заснеженные пейзажи – это кусочек сыра в мышеловке.

Передо мной, безусловно, сидел гений, и вся беда его заключалась в том, что никакую спасательную экспедицию никто скорее всего и не думал посылать…

То ли я, забывшись, произнес это вслух, то ли Арбих, наезжая в Калуму, кое-чему там научился, но отреагировал он моментально.

– Вы правы, друг мой. Наверное, поэтому при наборе нам, интернатским, полагались льготы. С нами в случае чего хлопот меньше; чепэ ведь – дело накладное, бюджетом не предусмотренное, да еще и отчетность портит. А маменькины сынки, – хозяин недобро усмехнулся, – еще и завидовали, жаловались.

Он надолго замолчал, хмурясь и поигрывая желваками.

– А знаете что, дружок? Скажу вам как на духу – ни о чем я не жалею и, случись выбирать, другой судьбы бы себе не пожелал. О чем мечтал, тем и занимаюсь. Своим делом на своей земле. Даже скажи вы: собирайся, Антон, за тобой я, даже докажи вы мне на пальцах, что все эти годы в Институте только и думали, как меня разыскать, все равно – никуда бы я не полетел. И точка! – В бесцветных глазах старика мелькнула неожиданно молодая искорка. – Все, Ирруах! Поздно уже, идите-ка спать, а делами вашими с утра займемся. Как у нас говорят, утро вечера мудренее.