Конторович: в Абхазии мы фактически были отрядом смертников

– Я служил в девятой истребительной авиационной дивизии – дивизии летчиков-асов на аэродроме Кубинка под Москвой. Комендатура, особый отдел. И демобилизовавшись из армии, продолжил службу, дослужившись до майора, начальника окружного экспертно-криминалистического отдела.

В запас ушел в 1996 году, но и после этого продолжил работу, уже в новом качестве. Шесть лет занимался разработкой средств и методов контртеррористической борьбы, получил патенты за разработку оборудования и методов борьбы с терактами. Выезжал на места совершения криминальных подрывов и в разные горячие точки. Не только в России. Я являюсь советником одного из структурных подразделений ветеранов подразделения антитеррора "Альфа".

– А когда вы впервые оказались в Абхазии?

– В 2005 году. Была совершенно конкретная причина. Тогда произошло одно достаточно трагичное событие: погибли двое наших инструкторов. Одного из них я очень хорошо знал. Мы с коллегами приехали через десять дней после трагедии. А Абхазия – страна маленькая. И пока мы доехали от границы до расположения воинской части, полстраны уже знало, что приехал русский спецназ – мстить за Артура (так звали одного из погибших).

Это был, кстати, первый случай, когда Россия официально признала, что погибшие инструкторы – наши граждане.

– А как они погибли?

– Грузины проникли на территорию Абхазии и напали на учебный центр, застрелили ребят, раненых добили ножами, увели в Грузию нескольких курсантов. Курсантов потом отпустили, но по радио объявили, что абхазы вторглись на территорию Грузии. Были, естественно, окружены, разбиты, уничтожены.

Впоследствии представители ООН отказывались приезжать на это место. Они не хотели признавать, что место боя было на абхазской территории. Где-то с шестой или седьмой попытки их удалось туда привезти. Это место находится в тридцати километрах от границы Абхазии, но они сказали: "Ну да! Но все равно – это территория Грузии! Цивилизованный мир вашу республику не признает".

Я ездил и езжу туда до сих пор, работаю с местными ребятами. Очень люблю эту страну. Стараюсь там бывать почаще.

– Что самое трудное в подготовке спецназа, есть какие-то абхазские особенности?

– Я много с кем работал, не только с абхазами. Были самые разные ситуации.

Самое трудное – заставить человека включить голову. Это реально труднее, чем взбежать по вертикальной стенке на третий этаж. Но я всегда пытался донести до учеников, что не все решается силой оружия и мускулов.  Надо сделать так, чтобы противник начал делать то, что нужно тебе, а не то, что ему хочется. Поверьте, это реально очень тяжело.

Случаев много было всяких. Но не обо всем можно говорить. Однажды у нас строит инструктор группу и говорит: "Сейчас пойдем, готовьтесь". Ему отвечают: "Саша, куда идти? Там дождь такой страшный!" Он отвечает: "Хреновая погода – залог успешно выполненного задания". Собеседники мнутся: "Так противника нет. Они по домам все". "Как по домам?" "Домой пошли, дождь идет". "А когда воевать будут?" "Дождь кончится, придут".  Он реально охренел, а ребята смеются – такой вот там юмор… Это в боевых-то условиях!

А с другой стороны, когда мне сказали, что пулеметчик носит с собою боекомплект в 1200 патронов – вот тут уже я обалдел, с трудом себе такое представить мог.

– В такой прекрасной стране грех воевать в плохую погоду…

– Страна и на самом деле прекрасная. Я ее очень люблю. Каждый раз приезжаю и вижу, что Абхазия становится лучше. Народ здесь просто чудесный. Такое впечатление, что приезжаю домой. Не хочется никуда уезжать.

В Абхазии никто никуда не спешит. Никакой нервотрепки. И очень душевные отношения между людьми. Человек, с которым ты в первый раз в жизни столкнулся, через пять минут готов проявить для тебя чудеса гостеприимства. Это очень ценно.

– А были ли у вас в Абхазии эпизоды, связанные с реальной опасностью?

– Еще до 2008 года мы с ребятами находились в Кодорском ущелье. Тогда оно частично контролировалось Грузией. Самый важный участок ущелья представлял из себя дорогу между двух туннелей. Один туннель контролировался Абхазией, другой – грузинской стороной. Мы наблюдали за грузинским туннелем. Если оттуда пойдут танки, нашей задачей было взорвать свой туннель, не дать пройти тяжелой технике. Ведь оттуда до Сухума – два-три часа езды.

А после того, как туннель будет взорван – что нам оставалось бы? Прожить еще несколько секунд. Фактически мы были отрядом смертников. Блокпост стоит высоко в горах. Электричество включали на полтора часа в день, от дизельного генератора. Но я заряжал ноутбук – и писал свои первые книги.

– Наверное, художественное слово, рожденное в таких условиях, обретает дополнительную ценность?

– Вы знаете, я этого не заметил. Для меня равнозначно – писать там или писать здесь, в Москве. Я пишу одинаково. В условиях боевых действий писать сложней физически, просто потому что больше устаешь. Приходишь домой – и валишься с ног. А голова — она всегда одинаково работает.

К тому же, постоянный напряг. Потому что я как-то еще мог понять ситуацию, когда скачешь по окопам. Я, в общем, очень хорошо понимаю, откуда могут выстрелить. Это можно просчитать. Но когда, простите, снаряд летит за несколько километров – как вы можете это предвидеть? У нас однажды под Луганском во время занятий снаряд прилетел. Брякнулся прямо на площадке. Метрах в 30-40 от нас. Вот как к этому привыкнуть? Никак.