Семейные ценности: Как живут московские свингеры The Village разбирается, почему одна из старейших и самых популярных секс-тусовок города выступает за любовь и верность

Несмотря на продолжающийся уже несколько лет консервативный реванш в общественной жизни России, сексуальная жизнь москвичей не стоит на месте, а, наоборот, развивается. Нетривиальные половые практики обсуждаются всё шире и становятся всё более доступными и демократичными.

The Village не мог пройти мимо этого важного городского феномена. По просьбе редакции журналист Михаил Левин на несколько месяцев погрузился в жизнь московской секс-сцены, чтобы узнать, чего вожделеют, о чём мечтают и как ищут себя жители столицы. В своём первом очерке он рассказывает о субкультуре московских свингеров, которая берёт своё начало в последние годы существования СССР.

Андрей Смирный

«Однажды случился шок, после которого я неделю не мог оклематься. 80-летняя бабушка, без зубов и в полупрозрачном пеньюаре, стояла раком, а к ней выстроилась гигантская очередь мужиков, — Вадим широко разводит руки в разные стороны, дабы я действительно оценил масштабы. — Все стояли с членами наперевес, а она их строчила ртом один за другим. До сих пор как вспомню, так вздрагиваю». Войти во вкус получалось не сразу.

Первый опыт состоялся лишь через месяц в коммуне Ле-Канне, с холмов которой открывается панорамный вид на Канны. Там на узкой, уходящей лестницей вниз улице, располагался клуб под названием L’Oustaou Du Moulin — мрачноватое помещение с подвешенными к потолку за цепи кроватями. «На входе, как и полагается, champagne d’accueil — шампанское дают, иными словами», — Вадим в разговоре иногда случайно сбивается на французский, хотя на самом деле совсем не прочь продемонстрировать отсутствие акцента, чем скромно гордится. В L’Oustaou Du Moulin был огромный шведский стол, где в изобилии лежали омары и устрицы, которые пара с удовольствием поглощала: «Мы туда частенько захаживали пожрать. Платишь 50 франков — и всё бесплатно». Однажды Вадим заметил сидящую в стороне компанию, которая также совершала регулярные рейды за едой. Предсказуемо они оказались русскими. С них для Вадима и начался свинг. Хотя свой первый опыт он оценивает как «ничего особенного», больше он не останавливался. «Свинг — это заразная болезнь, передающаяся половым путём», — шутит он.

Свинговать можно десятком разных способов, и ни один из них не является истинным. Это может быть «пара и пара», «пара и мужчина», «пара и женщина» или «пара и несколько пар», и в каждом случае можно придумать любые правила в угоду фантазиям участников. Но пара всегда должна оставаться точкой отсчёта, единственным незыблемым условием, важность которого признаётся почти всеми без исключения, стартовым юнитом в компьютерной стратегии про полигамию. Даже свингующие одиночки — это, за редким исключением, одиночки из известной остальным пары, отпущенные своей половиной или расставшиеся с ней.

Вадим и Юля впустили свинг в свою жизнь на шестом году брака, уже после рождения ребёнка, когда секс стал становиться эфемерным. Многие знакомы с этим ощущением: постоянный партнёр не вызывает прежнего возбуждения, с ним скучно делиться фантазиями, а к горлу подступает коктейль из обиды на отсутствие влечения у него и чувства вины за отсутствие влечения у себя. Обычно после этого люди начинают искать выход из ситуации. Можно не заниматься сексом вовсе, но в лидеры спроса давно выбились разрыв отношений и разные форматы измен, за которыми всё равно следует разрыв отношений. Потом люди находят нового партнёра и повторяют программу с небольшими вариациями. В итоге моногамия часто — но, конечно, не всегда — оборачивается очередным эпизодом сериала, а не романом в нескольких томах.

Свингеры решают проблему сексуальной усталости от партнёра иначе. По их мнению, правильный свинг ликвидирует естественную усталость от секса с одним и тем же человеком и необходимость постоянно подавлять влечение к окружающим. Немногочисленные социологические опросы и правда показывают, что уровень счастья среди свингеров выше, чем в моногамных семьях. Хотя сами же авторы оговариваются, что из-за маргинальности комьюнити в подобных опросах участвуют в основном лишь довольные жизнью пары, тогда как многим свинг не подошёл и поэтому был заброшен. Больше всего свингеры не любят, когда свинг называют «легализованной изменой»: этот термин, по их мнению, обесценивает отношения между семейными парами, которые часто бывают очень эмоционально близки.

«Когда я смотрю, как трахают мою жену, то снова начинаю её хотеть, понимаешь? — Вадим даже немного заводится от материализовавшихся в голове воспоминаний. — Я не знаю, почему так происходит». Этого не знает никто, хотя у науки есть несколько теорий.

Моногамным парам идея, что можно возбудиться от наблюдения за совокупляющимся с чужаком супругом, кажется абсурдной. В нашей культуре, часто описывающей в литературе или кино сцены ловли возлюбленных за изменой, подобный опыт считается максимально печальным, даже травматичным, оставляющим глубокие эмоциональные порезы. Тем не менее свингеры, с которыми я общался, неизменно отмечают моментальный тонизирующий эффект оргий на секс с основным партнёром. «Вернувшись домой, мы продолжили и никак не могли друг другом насладиться», — удивлённо рассказывает одна семейная пара. Но конфликт в показаниях, возможно, объясняется той же самой эволюционной механикой, которая нас и заставляет ревновать партнёра.

В конце прошлого века британские биологи Робин Бэйкер и Марк Беллис заявили, что естественный отбор наделил мужскую сексуальность инструментами, позволяющими им бороться с женским адюльтером. Они выступили с концепцией конкурирующей спермы — процесса, позволяющего, среди прочего, мужчинам улучшать характеристики своей спермы в случае длительной разлуки с партнёршей, например охоты в доисторические времена. В это время вероятность измены женщины возрастает, и, следовательно, возрастает и вероятность, что по возвращении мужчине придётся конкурировать с чужой спермой за возможность оплодотворения. Чтобы повысить свои шансы на успех, организм мужчины увеличивает количество семенной жидкости в момент эякуляции в зависимости от продолжительности расставания. Возрастает и сексуальное влечение. Кроме того, Бэйкер и Беллис выдвинули гипотезу о сперматозоидах-камикадзе, чьё единственное предназначение — жертвуя собой, убивать сперматозоиды соперника.

Книга Бэйкера «Войны спермы» стала сенсацией и вывела дисциплину эволюционной биологии на принципиально новый уровень популярности в массовом сознании. И хотя некоторые идеи Бэйкера и Беллиса позднее были опровергнуты — например, никаких сперматозоидов-камикадзе, по всей видимости, мы не вырабатываем, — другие её постулаты остаются актуальны до сих пор. Известно, скажем, что среди приматов размер яичек коррелируется с частотой сексуальных контактов женских особей с разнообразными партнёрами. И поскольку гориллы достаточно моногамны, тестикулы их самцов меньше, чем у людей, тогда как у склонных к промискуитету бонобо — больше.

Сегодня некоторые сексологи предполагают, что теория конкурирующей спермы частично проливает свет и на скрытые механизмы некоторых свингеров. Ни один муж в мире не обладает лучшими доказательствами «измены» жены, чем свингер, который наблюдает за процессом своими глазами. Он как будто получает прямую инъекцию сексуального катализатора — как во время оргии, так и после неё. Биологические мотивы женщины аналогично сводятся к стремлению «забеременеть» от спермы наиболее достойного партнёра, а оргия, словно фуд-корт в торговом центре, просто предлагает удобный формат для реализации этой стратегии в максимально сжатые сроки. Если эти размышления верны, то свинг вполне может оказаться адаптацией древнего эволюционного механизма, который заиграл новыми красками после изобретения презервативов и сексуальной революции, накрывшей все страны индустриального мира, даже если они всячески пытались ей противостоять. Как, например, это было в СССР.